Смятение чувств - Стефан Цвейг
Распахнулась дверь. Вошла жена с керосиновой лампой в руке. Поставила лампу на стол – зыбкий круг света выхватил из тьмы упакованный вещевой мешок. Его тайный позор мгновенно стал явным.
– Это так, на всякий случай… – залепетал он. – Время-то еще есть… я…
Но тяжелый, каменный взгляд заставил его умолкнуть. Она смотрела на него в упор этим долгим, нестерпимо долгим взглядом поверх горестно сомкнутых губ. Стояла молча, неподвижно, даже чуть покачиваясь, как перед обмороком, и все еще не спускала с него глаз. Потом напряженные складки вокруг рта вдруг разгладились. Но она тут же отвернулась, теперь дрогнули плечи, и она, не оглядываясь, ушла от него прочь.
Вскоре вошла служанка, принесла еду – только для него. Традиционное место Паулы, стул рядом с ним, пустовал, и когда он, на секунду забывшись, повернулся в ту сторону, на него жутким символом неотвратимости происходящего глянул водруженный теперь уже на стул вещевой мешок. Ему вдруг почудилось, будто его самого уже нет здесь, он отбыл, он отмер для этого дома: в черной тьме сгинули стены, непроглядные для робкого света лампы, а за окном, подрагивая далекими чужими огнями, залегла тревожная, южным ветром овеянная ночь. Вдали была тишь, а небесная высь, шатром распростертая над всей этой ширью, только усугубляла его одиночество. Он чувствовал, как и в нем самом частичка за частичкой отмирает все окружающее: этот дом, этот вид за окном, его работа, любимая жена; как вся его столь буйно взраставшая молодая жизнь вдруг разом усыхает, пожухлыми плетьми сдавливая судорожно бьющееся сердце. И отчаянно захотелось любви, теплого родного слова. Казалось, сейчас он готов уступить любым уговорам, лишь бы снова очутиться в том, что стало теперь прошлым. Безысходная грусть заглушила взвинченную нервозность, и щемящая боль расставания утонула в детской тоске по хоть какой-нибудь, самой мимолетной ласке.
Он подошел к двери в комнату жены, тихонько взялся за ручку. Ручка не подалась. Дверь заперта! Он робко постучал. Никакого ответа. Постучал еще раз. В унисон стучало и сердце. Полная тишина. И тут он понял: все пропало! Его будто окатило холодом. Он задул лампу, не раздеваясь, рухнул на кушетку, укутался одеялом: теперь все в нем рвалось туда, в бездну и в забвение. Один лишь раз он снова встрепенулся: показалось, совсем рядом, близко, все-таки есть что-то живое. Он прислушался к двери – она приросла к косяку намертво. Ни звука. Голова снова тяжело поникла на подушку.
И тут что-то тихо коснулось его снизу. Он подскочил от испуга, который тотчас сменился нежностью. Пес, видимо, проскользнувший в комнату вместе со служанкой, забился под кушетку и теперь ласково жался к нему, теплым языком лизал руку. И вот эта бездумная, беззаветная любовь живой твари пронзила все его существо – ведь это был привет из утерянной, умершей вселенной, последнее звено, еще роднящее его с прошлым. Он потянулся вниз и обнял псину как человека. Хоть кто-то на этой земле еще любит и не презирает меня, думалось ему, и я для него никакая не машина, не орудие убийства, не безвольный слабак, а просто живое существо, породненное любовью. Снова и снова рука его с нежностью гладила мягкую, теплую шерсть. Пес прижимался к нему все тесней, словно чувствуя, понимая его одиночество, прилаживаясь к хозяину даже дыханием, которое становилось все ровней, все тише, погружая обоих в подступающий сон.
Он проснулся, всем телом ощущая свежесть и в себе, и за поблескивающим оконным стеклом, где занимался ясный свет утра: южный ветер за ночь разогнал пасмурную мглу, над озером, посверкивая снегами островерхих шапок, остро очерчивалась цепочка далеких гор. Еще даже не вполне проснувшись, Фердинанд бодро вскочил, но при виде уложенного вещевого мешка разом очнулся. И тотчас вспомнил все вчерашнее, однако сегодня, при ярком свете дня, все показалось ему совсем не таким уж страшным.
– Зачем я все это упаковал? – спросил он себя.
«И вправду – зачем? У меня и в мыслях не было ехать. Только-только весна начинается. Я рисовать хочу. А это, пожалуй, вообще не к спеху. Он же сам мне сказал, пара дней еще есть. Даже скотина сама не рвется на бойню. Жена права: это будет преступлением против нее, против меня, да против всех! И чем, в конце концов, я рискую? Ну, может быть, сколько-то недель ареста, но разве служба в армии не та же тюрьма? Да, я не жажду шагать в ногу с обществом, больше того, я честью для себя полагаю в эти времена повального рабства проявить непослушание. Даже не подумаю никуда ехать. Останусь тут. Хотя бы пока не напишу вот этот пейзаж, чтобы запечатлеть места, где я был счастлив. Покуда не окантую и не повешу вот сюда, на стену, никуда не уеду. Я не позволю гнать себя на убой, как безмозглую буренку. Мне торопиться некуда».
Он взял вещевой мешок, взвесил на руке, покачал и бросил в угол. Было приятно ощутить в себе столько силы. Подстрекаемое утренней свежестью, немедленно возникло желание испытать еще и силу воли. Он извлек из бумажника листок с предписанием в твердом намерении его порвать, извлек и развернул.
Но вот чудеса, гипноз армейских заклинаний тотчас начал на него действовать. «Вам надлежит», – прочел он, и сердце его упало. Звучит как приказ, не терпящий возражений. И сразу что-то в нем пошатнулось. Что-то неведомое, неодолимое снова зашевелилось внутри. Руки затряслись. Былой силы как не бывало. Откуда-то повеяло холодом, словно сквозняком, беспокойство нарастало, под сердцем дрогнула стальная шестерня, этот неумолимый часовой механизм чуждой, враждебной воли заработал снова, напрягая все его нервы, все пружины суставов. Он невольно взглянул на часы.
– Еще есть время, – пробормотал он, но уже сам не зная, что именно имеет в виду – утренний ли поезд до границы или самому себе предоставленную отсрочку. Да, она уже снова владела им, эта непостижимая тяга откуда-то изнутри, неодолимая, как океанский отлив, которому ничто, даже самое отчаянное, последнее сопротивление противостоять не в силах, а вместе с тягой нарастал и страх, мучительный, безотчетный страх быть утянутым этой пучиной. Он знал: если сейчас его никто не удержит, он пропал.
На