Смятение чувств - Стефан Цвейг

дозоре чувствует направленный на себя из лесной чащи стальной ствол и маленький кусочек свинца в его жерле, которому смерть как охота дорваться до его кожи и еще глубже, в темноту под ней. Значит, бессмысленно было сопротивление, тщетны мелкие увертки, которые он обдумывал ночи напролет, – они все-таки до него добрались. А ведь еще восьми месяцев не прошло с того дня, когда он, в чем мать родила, дрожа от холода и отвращения, стоял перед военным врачом, который, словно конский барышник, ощупывал мышцы его рук и плеч, когда в унизительности этой процедуры он осознал всю мерзость, всю бесчеловечность нынешнего времени и рабства, в которое ввергнута современная Европа. Два месяца он как-то терпел, пытаясь выжить в этом удушье ура-патриотического угара, но мало-помалу ему сделалось совсем невмоготу: когда люди вокруг раскрывали рты, что-то провозглашая, ему казалось, он просто видит желтый налет лжи на их языках. Слушать их речи было невыносимо. А при виде продрогших домохозяек, что с пустыми мешками сидят на ступеньках рынка, тщетно дожидаясь, не подвезет ли кто картошку на продажу, у него просто щемило сердце: он бродил по городу как потерянный, чувствуя, как вскипает в груди злоба и ненависть и до чего он противен сам себе в этой своей бессильной ярости. Наконец ему удалось раздобыть деловое приглашение из Швейцарии, куда они вместе с женой и подались, а едва пересекли границу, он физически ощутил, как приливает к щекам живительный румянец. Пришлось даже за пограничный столб схватиться, до того кружилась голова. Он наконец-то снова был человеком, чувствуя в себе жизнь, волю, силы, жажду деятельности. Он задышал полной грудью, ибо с каждым вдохом вбирал в себя свободу, разлитую в воздухе. Родина – для него теперь это была лишь неволя и тюрьма. Зато чужбина стала всемирной родиной, Европа – обителью человечности.

Вот только продержалось это радостное чувство легкости совсем недолго; потом снова навалился страх. Он спиной чувствовал: где-то там, позади, в этом темном кровавом месиве, строчка с его именем-фамилией за что-то зацепилась и увязает. Зацепилась за что-то неведомое, непонятное, но это что-то его заприметило, знает о нем и уже не отпустит. Это бесстрастное недремлющее око следит за ним невесть откуда, но неотступно. Он спрятался, замкнулся в себе, перестал читать газеты, лишь бы не наткнуться там на объявление о призыве своей категории, сменил квартиру, заметая следы, писать себе велел только до востребования и только на имя жены, во избежание лишних расспросов стал вообще избегать людей. Вниз, в город, больше не ходил, за холстами и красками посылал жену. Само существование свое постарался упрятать в беспросветную глушь, сняв у крестьян этот вот крохотный домишко на Цюрихском озере. Но все равно знал, постоянно помнил: где-то далеко, в каком-то ящике, лежит лист бумаги – один из сотен тысяч других листов. И еще знал: однажды кто-то где-то там выдвинет ящик – он слышал, как его выдвигают, слышал пулеметную дробь пишущей машинки, печатающей его фамилию, – и с этой минуты роковое письмо начнет свой путь к нему и сколько ни будет блуждать, рано или поздно его найдет.

И вот теперь оно, холодное, плотное на ощупь, похрустывает под его пальцами. Фердинанд пытался сохранить спокойствие. «Что мне до этого листка? – внушал он себе. – Завтра, послезавтра здесь по всей округе распустятся тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч листков на деревьях и кустах, и до каждого мне будет ровно столько же дела, как до этого. Что означает вообще это «служебное»? Что я обязан его прочесть? Но я ни у кого не на службе – ни среди людей, ни где-то выше. Что означает здесь мое имя – разве оно уже и есть Я? Кто заставит меня признать, что это я, кто заставит меня прочесть то, что там написано? Я вот сейчас разорву его, не читая, и полетят клочки по закоулочкам до самого озера, а и я знать ни о чем не знаю, и мир обо мне ведать не ведает, – и от этого ни одна капля не упадет с дерева на землю быстрее, ни один вздох не сорвется с моих уст иначе, чем прежде! С какой стати он тогда должен меня беспокоить, этот листок, о котором я и знать-то буду, если только сам того пожелаю? А я не желаю. Ничего не желаю, кроме своей свободы».

Пальцы его уже напряглись, намереваясь разодрать плотный конверт, изорвать в мелкие клочки. Но удивительное дело: руки его не слушались. Что-то такое в них наперекор его воле отказывалось подчиняться. Он всеми фибрами души хотел разорвать конверт – а руки тем временем аккуратно его вскрыли и, подрагивая, развернули сложенный белый листок. Там значилось то, что он и так заранее знал:

Когда он, час спустя, снова вошел в комнату, жена встретила его улыбкой и букетиком только что сорванных первых весенних цветов. Лицо ее лучилось беззаботностью.

– Смотри, что я нашла! – радовалась она. – Там, на лужайке, за домом, они уже расцвели, а в тени, под деревьями, еще снег лежит.

В угоду ей он взял цветы, склонился к ним, лишь бы не смотреть в беззаботные глаза любимой, и поспешил ретироваться к себе, в тесную мансарду, где он оборудовал себе некое подобие мастерской.

Но работа нынче не шла. Стоило поставить перед собой чистый холст, как на нем тут же проступали казенные, отбарабаненные на машинке слова повестки. Краски на палитре казались смесью грязи и крови. Раны и гной поплыли перед глазами. На автопортрете, что поглядывал из тенистого угла, ему вдруг померещился ворот мундира под подбородком. «Это безумие! Безумие!» – проговорил он громко и даже ногой притопнул, лишь бы прогнать эти жуткие видения. Но руки дрожали, и пол под ногами покачивался. Пришлось даже прилечь ненадолго. А потом, понурившись, он просто сидел на скамеечке, пока жена не позвала к обеду.

Он давился каждым куском. В горле, набухая горечью, стоял тяжелый комок, и сколько ни пытался он загнать его вглубь, ком снова и снова всплывал обратно. Безмолвно сгорбившись над тарелкой, он все же перехватил устремленный на себя внимательный взгляд