Летний фарс - Долорес Медио

(Надо себя перебороть… перебороть… Может быть, лучше бы остаться с ними, побегать, поиграть… Наверное, все выходит, когда не думаешь. Только не у меня… Тут — как с плаваньем. Кто с детства привык, плавал, тому все нипочем. Не стыдится на пляже, не боится… Вот Канталапьедра, Флорита, Ньевес. Старые — и ничего… А Херонимо или донья Амалита с удовольствием полезли бы в воду, но не решаются, им стыдно, что они такие неловкие. Им кажется, все догадаются, что они никогда не были у моря… Боятся, боятся, и все… Вечно одно: страх. Если мальчик сплоховал, это даже мило, а вот если взрослый… И женщины, они же такие… А, и думать нечего!..)

Скрываясь от самого себя, Хуан Крисостомо берет книгу, брошенную на камень, ищет очки и снова углубляется в чтение: «…Сравните, например, соитие на лугу и соитие в машине…» Что это? Где же это я остановился? «В результате, точно так же суживается эротическая сфера. Либидо локализуется, снижается, «любовные дела» сводятся к удовлетворению полового чувства. Сравните, например, соитие на лугу и соитие в машине, свидание на дороге, за околицей, и свидание на улице Манхэттена. На лугу и на дороге обстановка играет деятельную роль, как бы требует любви. Либидо выходит за пределы эрогенных зон, происходит сублимация, не порабощающая, но освобождающая. Если же люди «среди техники», обстановка мешает либидо «превзойти самое себя». Пытаясь увеличить поле эротического удовлетворения, либидо теряет в многообразии, ему труднее выйти за пределы голой чувственности, и тем самым чувственность эта усиливается… Так, ограничивая область любовных чувств и нагнетая половую энергию, технократическое общество сужает возможность сублимации. Сужает оно и потребность в ней. В сознании значительно уменьшился зазор между желаемым и разрешенным; чтобы ужиться с действительностью, уже не нужно полностью преображать свои подспудные желания. Теперь надо приспособиться к миру, который, по всей видимости, не требует отказа от самых интимных нужд; к миру, который, в сущности, не так уж и враждебен…»

Хуан останавливается, пытается вникнуть, но не может. Слова, слова, пустые слова… Он ничего не понимает, ничего не разбирает. Да, он не может сосредоточиться. Он не может читать — наверное, потому, что никакие общечеловеческие проблемы, даже секс, не волнуют его, если с ним непосредственно не связаны. С ним, с ним самим, с его заботой, которую он никак не может разрешить, только еще больше запутывает своей неловкостью.

Он кладет книгу в сумку и смотрит со скалы на пляж, туда, где загорают купальщики. Молодые и сильные тела здоровых духом людей, у которых нет комплексов.

(А может, есть? Кто их знает? Не я же один мучаюсь… Если бы я решился…)

Но он понимает, что не решится. Что никогда не сумеет. Что юность ушла на этот комплекс, на страх, на гнусное воспоминание, которое он не смог выкинуть из головы.

Сердито, нервно, тревожно, с истинным отвращением, с большей, чем когда-либо, ненавистью к себе, он глядит на часы. Осталось полчаса одиночества. Плача от злости, он ищет, где бы укрыться в скалах.