Добро пожаловать в нигде - Адива Гефен

Синее пятно над правым глазом, повязка на локте – намеки на то, что было и что случится еще не раз. Ошибки быть не могло. Передо мной стояла моя сестра из семейства безмолвных униженных женщин. Заметив мой взгляд, она поспешила прикрыть лоб прядью волос.

Вот такие мы, униженные. Не дай бог увидят, не дай бог узнают. Стыдно. Ведь мы сами виноваты в том, что с нами происходит, сами пробуждаем в мужчинах дремлющего в них зверя. А если узнают, с этим надо будет что-то делать.

– Вам помочь с чемоданами?

– Не надо. Я одна.

– Хотите уединиться?

Молча киваю.

– Вот бы мне так! Иногда так хочется сбежать куда-нибудь на пару деньков… Да пусть хоть на пару часов. Однажды я почти села в автобус и… Неважно.

– Чтобы сбежать?

– Нет, – покраснела она и тут же добавила, спохватившись: – Но это бывает нечасто.

– Потому что… – подойдя к ней вплотную, я осторожно прикоснулась к пятну над глазом. Женщина стояла неподвижно, словно надеясь, что прикосновение облегчит ей боль.

– Потому что… Нет, вы не думайте… Он хороший человек, только ему нелегко.

– Ему? Ему нелегко?

– В мошаве все его так любят.

– И только с вами он так?

Удивленно посмотрев на меня, женщина отошла в сторону, прикрыв щеку рукой, словно я нанесла ей пощечину.

– Я знаю, что это такое, – прошептала я. – Именно поэтому я здесь.

Я улыбнулась, и женщина смущенно улыбнулась мне в ответ.

– Вы ведь верите в то, что сами во всем виноваты, верно?

– Иногда.

– И не хотите разрушать семью…

– Именно так. Семья – это важно. Очень важно. Но, клянусь, если дети узнают, я не стану ждать ни… – лицо Шуры покрылось красными пятнами, и она, поглядев на дверь, мгновенно перешла на прежний деловой тон. – Вы, госпожа, приехали слишком рано. Сейчас свободна только угловая комната. Так что давайте, решайте… Это ты, Коби? Познакомьтесь, мой муж Коби.

На моих глазах произошла удивительная метаморфоза. В мгновение ока Шура как-то сжалась, лицо ее удлинилось, и на нем застыла подобострастная улыбка.

Войдя в холл, Коби – крупный мужчина в заляпанном масляными пятнами оранжевом комбинезоне – огляделся вокруг, словно стараясь понять, что здесь произошло в его отсутствие, не рассказала ли она, не дай бог, о том, о чем ни в коем случае нельзя говорить. Что должно навсегда остаться между ними.

– Это ваша машина там, у входа? – спросил он и, когда я молча кивнула, распорядился: – Придется подвинуть. Она загораживает проход.

– Нет проблем, – произнесла я, видя, что с ним лучше не спорить, и пожала его огромную шершавую лапу, способную с легкостью раскроить череп.

Все видно невооруженным глазом – подозрительность, демонстрация силы, взгляд, рыскающий по сторонам, выбирающий, куда бы нанести следующий удар. Взяв у Шуры ключи, я поспешила ретироваться.

– Помощь не требуется? – услышала я позади себя его голос и ощутила исходящий от него тяжелый запах.

– Нет, спасибо.

– И это все?.. – удивился он, подхватывая мой чемоданчик. – А где же ваш муж?

– Надеюсь, приедет завтра. Не смог освободиться.

– Значит, вы одна? Вот бы мне так! Я бы поехал в Тель-Авив и посмотрел разом фильмов пять. Вы любите кино?

– Нет, – такому нельзя дать ни малейшего повода.

– Ну, отдыхайте, – буркнул он, удаляясь.

Комната оказалась убогой до невозможности. Двухспальная кровать, покрытая синим бархатным покрывалом, а рядом – три топчана с серыми шерстяными одеялами. На полу возле каждого – потертый коврик. В ванной – застиранные полотенца и мыло с неопределенным запахом.

Включив первым делом телефон, я увидела на экране пять сообщений от Эйтана. Плохой знак. А что, если Шука снова приходил к нему, угрожал, сумел выжать из него какие-то подробности? Что, если забрал у Эйтана телефон? Я отвечу, и он тут же вычислит меня.

* * *

– Пойми, дурочка, – объяснил Шука, доставив меня домой после второго побега. – У нас, офтальмологов, особенное зрение. Сверхъестественное. Так что лучше больше не пытайся. Обещаешь?

– Обещаю, – промямлила я.

– Громче, драгоценная моя, – приказал он, целуя меня в шею.

– Обещаю.

– И помни, что я все вижу. От меня никакая мелочь не ускользнет.

И мы оба засмеялись. Да, и я тоже.

– Пойми, любимая ты моя, – произнес он, подчеркивая каждое слово. – Ты моя навсегда. Ты – часть меня.

* * *

…Доносившийся из радио голос диктора обещал к вечеру сильные дожди. Утром она решила, что пришла пора оставить этот роскошный дом, сад с цветущим в нем жасмином, кошку… Она должна это сделать. Прошлым вечером, разыскивая ключ от пианино, который он от нее спрятал, она обнаружила в ящике комода, где хранились его трусы, «беретту» и коробку с патронами. Зачем ему пистолет, подумала она. Неужели он приготовил его для меня?

Плохо. Слишком просто и предсказуемо. Надо начать по-другому.

– Чего ты ждешь? – спросила она, глядя на окровавленное лицо в зеркале. – Беги отсюда, пока ты не превратилась в маленький некролог на последней странице газеты, в неприметную цифру статистических отчетов. Ведь он, плача крокодиловыми слезами, легко докажет всем с помощью купленного адвоката, что ты просто оступилась на лестнице…

Опять плохо. Слишком драматично. Чуткий читатель, увидев такое начало, тут же выбросит книгу и перейдет к роману, в котором цветут белые лилии, а золотые рыбки кружатся в танце любви.

– Депрессия, – объяснил ей терапевт, – вторгается во все аспекты вашей жизни. Она лишает вас того, что раньше приносило удовольствие, и даже может вызвать физические симптомы, такие как боль, усталость, расстройство сна, потерю аппетита.

Нет. Так тоже не годится.

Уже многие годы мне хочется написать книгу об униженных женщинах, уверенных в том, что они сами виноваты во всех своих бедах. Протянуть им руку помощи, дать понять, что подчинение лишь возбуждает насильников, что нужно всегда опережать их на шаг, чтобы не произошла катастрофа.

* * *

Я частенько проигрывала в уме сценарии избавления. Вот мы едем вдвоем, я резко поворачиваю руль, и машина улетает в пропасть. Вот я подаю ему яблочный пирог, сдобренный крысиным ядом. А может, лучше столкнуть его с лестницы или ударить по голове тяжелой разделочной доской?

Я восхищалась тем, как героини моего любимого фильма «Жареные зеленые помидоры» решили избавиться от деспотичного мужа. Вот только их было двое. Две отважные женщины, выступившие против всего мира. Я же была одна. Совсем одна.

– Ты моя навсегда, Рути-Тути, – произнес Шука однажды в минуту примирения, целуя меня в плечо, и по телу моему пробежала дрожь, как если бы меня коснулась бархатная кошачья лапа, скрывающая в себе острые, как бритва,