Необычайные истории из жизни людей и бесов - Дмитрий Факофский
В такой снег было преступно думать о том, чтобы выезжать на летней резине даже на дорогу, свободную от баранов, норовящих взять тебя на рога при первом же повороте или смене ряда. А он старался быть добропорядочным гражданином.
Наверное, если бы не метель, Олег остался бы живым. И всё сложилось бы иначе. Гипотетически это было так. Но ни знать о грядущем фатуме, ни как-то предвидеть его Олег не мог, поэтому был вынужден подчиниться обстоятельствам.
Даже в последние секунды своей недолгой жизни он не вспомнил о Боге. Умирая, Олег ни о чём не думал, был лишь страх. Пытаясь выползти из холодной пелены, в тухнувшем сознании всплывали лишь обрывки воспоминаний из детства.
Когда он жил дома – в родном селе. С родителями, бабушкой и дедом, старики ему казались очень старыми. Малышом Олег боялся, что бабушка или дед внезапно умрут ночью, а утром их обнаружат. Найти их должна была мать, и она обязательно закричит. Он был уверен в этом.
Этот утренний крик на некоторое время стал для него навязчивой идеей. В дошкольном возрасте, ещё не влившись в коллектив и не почувствовав тягу к учёбе и хорошим оценкам, за которые родители давали ему карманные деньги, он был достаточно впечатлительным ребёнком. Но в школе Олег быстро понял преимущество материальных ценностей и прилежания перед ненужными сентиментальностями. С первого класса он начал выдавливать их из себя по капле.
Но тогда, в шестилетнем возрасте, Олег всё ещё был очень впечатлительным. Несколько недель кряду, осенью, когда уже поздно рассветало, а ветер пугающе гудел за стенами кирпичного дома, казавшегося в предрассветные часы не крепче соломенной хатки, он просыпался раньше всех и ждал, когда встанет мать, чтобы будить его в школу; ждал, когда она закричит, найдя в соседней комнате мёртвым кого-то из стариков. Бабушка и дед просыпались раньше всех, но в то утро кто-то из них должен был не встать. А другой, представлял себе едва не трясущийся от кажущегося неизбежным надвигающегося ужаса Олег, в это время всё так же продолжал бы лежать рядом. В считанных сантиметрах, на огромной двуспальной кровати с ржавыми стальными пружинами и двумя пуховыми перинами, съежившись и уткнувшись навсегда потухшим взором в противоположную от ещё тёплого трупа стену.
Но мать всё не кричала. И со временем мальчик почти перестал бояться.
Мысли о смерти впервые посетили его голову годом раньше, на пруду, когда он рассматривал себя в зеленоватой воде, где так беззаботно кружились возле брошенной им корки хлеба головастики.
Олег махал руками и ногами и внимательно смотрел на своё отражение.
– Вот он я! – говорил мальчик громко, но не верил самому себе. Ему казалось, что руки и ноги – это всего лишь руки и ноги. Бренная плоть, как однажды сказали в церкви. А он – внутри. Он – это он. А руки и ноги – это руки и ноги.
Чем дольше Олег вглядывался в воду, тем больше убеждался, что смотрит на себя откуда-то изнутри. Он поднёс к глазам ладони, и ощущение того, что его пальцы не более чем пальцы, показалось ему до того убедительным, что даже захотелось испугаться.
Мальчик вдруг подумал, что когда умрёт, то не просто ничего не увидит. Ничего и не будет.
– Ни-че-го, – повторил он, пробуя буквы на вкус, тщательно перебирая их языком и губами.
В летнем зное повеяло холодком – Олег на секунду ощутил его всем телом, и даже коротко стриженые выцветшие рыжие волосы на голове, казалось, зашевелились. Позже, вспоминая тот свой ужас, он всё же не мог ручаться за последнее наверняка.
Самой омерзительной мальчику показалась мысль, что его тело будут жрать черви. Или ещё какие насекомые. Червей и насекомых он не боялся, тем более в шесть лет, нередко подвергая их всевозможным экзекуциям, но всё равно – всё это было, мягко говоря, очень неприятно. «Лучше уж пускай меня сожгут», – решительно подумал Олег. Мысль о превращении в пепел немного его успокоила.
Но главный вопрос оставался неразрешённым: что будет после смерти? Если бы всё ограничилось кромешной тьмой и гробовой тишиной, ещё ничего – не так уж и плохо, размышлял он. Но умирало не только тело, не только руки и ноги – это было бы ещё полбеды. Он прекратит мыслить. И это было страшнее всего. Олег не мог понять: как это – не думать. Совсем не думать, а не в отдельные минуты, как это делают живые люди.
Мальчик снова посмотрел на себя в пруд. «Может быть, это душа?» – вдруг подумал он о том себе, который сидел где-то глубоко внутри и смотрел на мир вокруг и своё отражение в воде с нарастающей тревогой.
В церкви всегда говорили о душе, да и бабушка о ней постоянно твердила. А душа не могла умереть. Это он знал наверняка. От пришедшей мысли ему стало легче, и уже почти не было страшно.
Лето прошло, минула и осень, но он продолжал бояться смерти. Бояться, что кто-то умрёт.
Даже когда Олег уже больше не просыпался по утрам в ожидании крика матери, он всё равно иногда возвращался к этой мысли, с возрастом воспринимая перспективу чей-то смерти не просто как абстрактную потерю близкого человека, а как конкретную проблему.
Хуже всего было бы, конечно, если бы умер отец. Он работал водителем на сахарном заводе, был человеком уважаемым и ещё крепким. Но водители тоже умирали. Отец зарабатывал деньги. Без его денег семье пришлось бы очень нелегко. Олег понимал это уже ребёнком. С другой стороны, размышлял он, умри мать, можно представить, как ударило бы это по отцу, как подкосило бы его.
Легче всего было с бабушкой и дедом: их смерть, конечно, огорчила бы всех без исключения. Мать в первую очередь. Отец Олега лишился своих стариков ещё лет двадцать назад, а вот ей только предстояло всё пережить. Но это, как ни крути, прикидывал мальчик, была бы меньшая из возможных потерь.
Видеть покойниками бабушку или деда, которые, как он для себя решил, стояли первыми в очереди на тот свет, Олегу не хотелось. Вплоть до своего отъезда в Киев, видя, как дряхлеют старики, он думал об этом хоть и не так часто, как в детстве, но всё ещё с тревогой.
К счастью для Олега, в