Настроения - Луиза Мэй Олкотт
Затянувшееся безмолвие было нарушено Муром.
– Адам, спой нам, – попросил он.
Влияние этого часа Марка повергло в покой, Сильвию растрогало, в Муре пробудило жажду музыки, а Уорика смягчило до такой степени, что голос его нежным эхом разнес по реке немецкую песенку. Словно запел мечтательный виноградарь на берегу Рейна. Сильвия редко плакала, но тут внезапно дала волю слезам, как выплескивая из сердца переполнявшую ее радость всего этого дня. Слезам не горьким, а освежающим, подобно летнему дождю.
Почему они полились у нее сейчас, объяснить бы она не смогла. Ни песня, ни исполнитель не вызывали сильных эмоций. В другой обстановке она, услышав такое, не испытала бы столь щемящего чувства и уж наверняка бы удержалась от слез. Тут Марк и Мур подхватили песню, хором с Уориком завершив ее, затянули другую, но Сильвия пела лишь сердцем с глазами, полными слез, и ветер не успевал высушивать ее щеки, как они увлажнялись снова.
Лавируя и приглядываясь, Марк после долгих поисков нашел желанную гавань, и они под грохот весел, якорной цепи и торопливый плеск собственной обуви по воде сошли на берег, где Сильвия чуть постояла с гамаком в руке, размышляя, окажется ли для нее опыт, который сейчас предстоит получить, столь же приятным, как дневной. Марк и Мур, разгрузив лодку, начали искать удобное место для ночлега. Бывалый походник Уорик принялся разводить костер, а Сильвия занялась лесным домоводством. Костер вскоре запламенел, озаряя сцену, и всем виден стал котелок, небрежно подвешенный над пламенем на палке между двумя рогатинами по цыганскому методу. Столом для ужина Сильвии послужил гладкий плоский камень, листья она превратила в тарелки, изящно разложив на них еду, и все четверо принялись ужинать, суша у огня промокшие ноги. Забыть на время условности этикета было приятно. Прочь всякие там «где мое, где твое» в том, что касалось тарелок, ножей и чашек. Путешественники упивались свободой и состоянием до того уютной усталости, что хотелось подольше им насладиться, откладывая момент, когда, устроив себе постели, они заснут, – как дети откладывают напоследок самые лакомые кусочки.
– О чем ты думаешь? – спросил Марк сестру, садясь рядом с ней на плед.
Она расстелила его для себя чуть поодаль от остальной компании, на которую время от времени поглядывала сонно-мечтательным взором.
– Наблюдаю за твоими друзьями. Видишь, какой прекрасный объект для изучения, когда на их лица ложатся блики огня, а позади темный фон из сосен.
Они и впрямь представляли собой объект. Оба славные люди, хоть и такие несхожие друг с другом. Один героического типа, другой – поэтического. Уорик, на голову выше своего друга, тоже достаточно рослого, широк в плечах, сложен атлетически, лицо его забронзовело от ветров и непогоды, массивную голову увенчивали рыжевато-каштановые кудри, серые глаза, казалось, пронизывали насквозь все, на что он обращал взгляд, нос крупный, борода походила на ту, что носил дородный святой на картине Макса. Сила, смелость и ум отражались во всем его облике. Сильвия никогда раньше не встречала мужчину столь героической наружности. Он сидел, прислонясь к камням, но в позе его ощущалась тревожность. В силу своей натуры Уорик не мог быть полностью спокоен даже при самых умиротворяющих обстоятельствах.
У Мура, изящного и стройного, в каждом жесте сквозила неосознанная грациозность прирожденного джентльмена. Привлекательное, с широким лбом и ясными глазами лицо часто озарялось сердечной улыбкой. Уравновешенный волевой человек, живущий полной жизнью и разгадавший секрет подлинного успеха. У обладателей такого глубинного спокойствия и оптимизма почти ничто не вызывает сбившегося дыхания и упадка духа. Мир, даже и становясь подобным ненастной ночи, полной тревожащих звуков, не терял для него привлекательности, и все в нем происходящее представлялось ему исполненным глубокого смысла.
– Расскажи мне о нем, Марк, – попросила Сильвия брата, указывая глазами на Уорика. – Ты, с тех пор как приехал, то и дело упоминаешь его, но мне почему-то казалось, что это какой-то неряха-художник, вот я им и не интересовалась.
– Я встретил его в Мюнхене, – откликнулся брат, растянувшись подле нее на пледе, – когда первый раз попал за границу. И потом мы стали часто наталкиваться друг на друга во время его и моих путешествий. Он никогда не пишет мне писем. Появляется как-то внезапно и, поглощенный своими делами, снова вдруг исчезает, однако забыть о нем невозможно. Для меня каждая встреча с ним как глоток энергии. Отвага его заражает, и жизнь начинаешь полнее чувствовать.
– Он хороший человек? – спросила Сильвия, по-женски интересуясь в первую очередь моральными качествами.
– Неистово добродетелен. С неуемной энергией стремится воплотить в жизнь свои убеждения. Всегда готов к бою с любыми несправедливостями, кто, где и когда бы их ни совершил. Судит сурово неправедные поступки людей как высокого, так и низкого происхождения. При этом характер его благороден, мысли смелы и глубоки, а жизнь ведет он неукоснительно честную.
– Он богат?
– По своему разумению, да. Потому что во всем ограничивает свои потребности.
– А он женат?
– Нет. У него ни семьи, ни родных. И друзей очень мало. Он же людям говорит напрямик любое, что о них думает. Редко кто может выдержать такое испытание искренностью.
– А чем он занимается в мире?
– Изучает его, как мы – книги. Погружается в его суть, анализирует и, добыв долговечные материалы, строит из них мир собственный. Если это не гений, то, значит, кто-то еще ценнее.
– То есть он приносит много добра и сам процветает, да?
– Добро приносит огромное, но, боюсь, процветание – это не про него. Бунт его слишком яростен, чтобы угодить старой гвардии. А реформаторство слишком индивидуально, чтобы он смог примкнуть к новаторам. Он просто родился раньше, чем следовало, и теперь вынужден или дожидаться своего времени, или в одиночку играть свою роль, прежде чем сцена и публика будут готовы.
– Он образован?
– Очень. Да к тому же в самых неожиданных областях. Колледж давал ему слишком мало знаний, и он после первого курса расстался с ним, выбрав своим университетом Мир, а наставником – Жизнь, у которой собирается продолжать учиться, пока во время очередного семестра не настанет конец его земного существования.
– Уверена, что он мне очень понравится.
– Надеюсь, ради меня.
Ознакомительная версия. Доступно 15 из 74 стр.