Навья княгиня - Виктория Александрова
Всё это было совершенно очевидно, но Вельмире показалось правильным проговорить это вслух, чётко дать понять себе и другим, что она намерена делать. Неопределённость, отсутствие ясной последовательности действий могли всё испортить и привести к гибели не только её саму и Воронец, но и всю победскую землю.
— Главное, чтобы он про девушек не узнал, — хмыкнул Ярослав, который, кажется, до сих пор не оценил по достоинству решение Вельмиры собрать отдельный отряд лучниц.
— А почему же? — возразил ему Мстивой, и княгиня, встрепенувшись, взглянула на него с любопытством. Доселе несколько печальный, что ли, удручённый, воевода вдруг повеселел, улыбнулся, пригладил рыжеватую бороду. — Приведём не всех, а хотя бы двух-трёх… Зарянку да Яснянку, к примеру. Пусть луки свои возьмут и стоят рядом с тобой, княгиня. Так Судислав увидит, на что у нас даже молодые девки способны, — добавил он в ответ на недоуменный взгляд Ярослава, — но не поймёт, сколько их на самом деле.
— Хорошая мысль, — кивнула Вельмира со слабой улыбкой — на большее не нашлось сил. На душе было тяжело из-за предстоящей встречи с Судиславом, тревога сковывала конечности, мешала дышать и говорить. Но страшно не было. О том, что такое страх, Вельмира велела себе забыть. — Ну и дружину, Мстивой Пресветич, тоже приведи, раз уж и Судислав свою приведёт…
Всю ночь она не спала, ворочалась, мешала Ярославу. Тот пытался её обнять, утешить, но в итоге уснул, а она так и не смогла… На заре захотела было растолкать челядинок, велеть принести кувшин воды и подготовить баню. Но в последний миг испугалась гадать: пусть уж лучше исход этих переговоров останется неизведанным… А если и правда Марена дала слабину и её навь на сторону Судислава перешла, как в том сне было, то Вельмире от гадания только хуже сделается.
Она осторожно встала, чтобы не разбудить Ярика, подошла к окну. Приближалась осень, утро выдалось холодным; по светло-синему небу, чьи края ещё были окрашены розовым цветом, плыли тонкие полупрозрачные облака. Вдалеке шумел лес, веяло свежестью от реки, что отделяла мир людей от княжества Марены, от владений лешего, от входа в волости Кощеевы… Однако Вельмиру те края никогда не пугали, и вот сейчас, поняв, как скоро ей предстоит встретиться с врагом лицом и лицу, она захотела вернуться назад… К Завете, в избушку на сваях, где тихо, спокойно и безопасно, где жизнь течёт размеренно, и ты, просыпаясь, не думаешь о том, с какими трудностями тебе предстоит столкнуться сегодня.
Но нет. Не для этого Вельмира убеждала бояр выбрать её княгиней. Не для этого за Ярослава замуж выходила. Не для этого доказывала, что способна управлять людьми, расследуя убийство купца. Да и бежать от опасностей и трудностей — не для неё. Она — не обычная женщина, не та, что испугается вражеского князя с дружиной, возможной войны и даже поражения, позора и полона.
Вельмира закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Дух её постепенно наполнялся силой, отвагой, целеустремлённостью, жаждой деятельности; сердце ускоряло свой бег, но не так, как бывает, когда страшно, а наоборот — при приятном волнении в предвкушении чего-то прекрасного.
* * *
Володея не знала, кого ожидала увидеть на месте той, кого весь Верхнереченск прозвал княгиней смерти. Простоволосую русалку? Старуху вроде волховитки Ведуны? Или саму Марену? Тем не менее, увидела она обычную молодую женщину, судя по мохрам, прикреплённым к очелью, недавно вышедшую замуж. Как и говорил принесённый в жертву Лютомир — девка как девка…
Одета она была, видать, по победским обычаям: красный шёлковый платок накинут на рогатую кичку, белая рубаха на сборчатом вороте отделана червонным шёлком и чёрной вышивкой, как и лёгкий, из тонкого льна вершник, понёва тоже ярко-красная… Особое внимание привлекала шея: на ней не было ни бус, ни подвесок, зато красовалась серебряная гривна — женщины подобное носили редко, в основном это было мужское украшение. Чёрно-бело-красная одежда навевала мысли о воинственности победской княгини, но взгляд её, улыбка, выражение лица говорили об обратном. Она приветливо улыбалась, стоя под величественным истуканом Мокоши с приветственным рогом.
По правую руку от неё Володея видела, судя по всему, молодого князя, а за ним — мужчину более зрелого, с рыжеватой бородой. Наверное, воевода… Оба были в распашных червонных кафтанах, тоже с гривнами на шее, но поскромнее, чем у княгини. И у обоих на украшенных медными бляшками поясах висели мечи.
Но не они и не иные победские бояре привлекли внимание Володеи и её мужа. Позади княгини стояли три-четыре девушки: густые косы, широкие очелья, свойственные победичам височные кольца с семью лепестками… Кто в платьях, кто в понёвах и вершниках, с бусами и обручьями, звенящими оберегами и резами на тонких верёвочках… Казалось бы, обычные девицы, но у каждой из них был колчан за спиной, а в руках — по небольшому луку.
И стояли они ближе к княгине Вельмире, чем большинство собравшихся бояр — уважаемых зрелых мужей.
Володея, которая и думать не смела о том, чтобы взять в руки хоть какое-нибудь оружие, вздрогнула. Неужели на стороне победской княгини — древние поляницы, удалые воительницы, от которых остались лишь короткие упоминания в старинах? Неужели они восстали из курганов и пополнили войско Вельмиры?
Володее не верилось, и она краем глаза глянула на шагавшего рядом мужа: тот поначалу замер на миг, всматриваясь в лица этих странных девушек, но потом самодовольно усмехнулся и ещё быстрее пошёл вперёд, к истуканам богов, под которыми его ждала победская княгиня. Если лучницы его и смутили, то ненадолго.
Подойдя ближе, Володея обнаружила, что Вельмира была смуглой, точнее, загорелой — неужели не только в зажинках и дожинках участвовала, но и во всей жатве, каждый день? Сама дубянская княгиня обычно приезжала только на зажинки к ближайшим полям и очень уставала даже за день работы: ломило поясницу, на ладонях появлялись мозоли от серпа, солнце пекло голову, из-за чего та болела… Все дубянские поля Володея и так объехать бы не смогла, поэтому далеко от Верхнереченска не уезжала, открывая зажиночные обряды, срезая первые колосья и принося их в жертву богам в полях в версте езды от столицы дубян.
В этом году она не собиралась участвовать в зажинках, ибо была тяжела — то есть сулила прочим жницам тяжёлую