Ягодка для двух мажоров - Тома Глуб

Гордая. Неприступная. Кремень!

И к вечеру я почти верю, что победила. Что мое «не дождетесь» — не пустые слова.

Почти.

Темнеет, когда я иду закрывать тети Валиных кур. Эти городские их растеряют скорее, чем закроют.

Мама уже вернулась, поужинали, и она отправила меня «помочь соседке по хозяйству, раз весь день где-то носилась». Я бреду через двор в густых синих сумерках, пахнет скошенной травой и остывающей землей, где-то стрекочут первые цикады, и я думаю о своем. И ни о чем, в общем-то.

Курятник в дальнем углу двора, за сараем. Я загоняю последних квочек, задвигаю щеколду — и в темноте, выпрямившись, едва не врезаюсь в кого-то.

— Ой!

— Тихо, это я, — слышу тихий голос Ромы.

Он стоит совсем близко. В сумерках я едва различаю его лицо — только блеск глаз да светлое пятно футболки (хоть оделся, и на том спасибо, а то весь день меня этими торсами доканывали).

— Ты чего тут? — я делаю шаг назад и упираюсь спиной в теплую стену сарая.

— Теть Валя попросила фонарь повесить, — он кивает куда-то в темноту. — А ты чего пугаешься? Я ж не кусаюсь.

— Я не пугаюсь.

— Ага, — он усмехается. — Поэтому к стенке прилипла.

Я хочу отойти. Правда хочу. Но он делает шаг ближе — и вот он уже совсем рядом, и я чувствую тепло его тела в прохладе вечера, и запах — реки, травы, чего-то такого, от чего внутри все сжимается.

— Рома, — говорю я, и голос выходит не такой твердый, как утром. — Мы же договорились.

— Это вы с Глебом договорились, — мягко поправляет он. — А меня там в тот момент, кажется, не очень слушали…

Он поднимает руку. Медленно, давая мне время отстраниться. И кончиками пальцев убирает прядь волос с моей щеки — совсем как Глеб днем, и я мысленно проклинаю их обоих за этот прием, который работает безотказно.

— Я весь день смотрел, как ты делаешь вид, что меня нет, — тихо говорит он. — И знаешь, что? Ты ужасная актриса…

— Неправда…

— Правда… — его пальцы скользят по моей скуле, к подбородку. — Потому что ты краснеешь каждый раз, когда я рядом. Вот как сейчас.

— Это от жары.

— Солнце село час назад…

И мне нечего ответить. Совсем нечего. Потому что он прав, черт бы его побрал, и сердце у меня колотится так, что, кажется, он слышит.

Рома наклоняется. Медленно. Так медленно, что я сто раз успеваю его оттолкнуть, отвернуться, сказать «нет»…

Я не делаю ничего.

Просто стою, прижавшись спиной к теплой стене, задрав к нему лицо, и жду… и сама себя за это ненавижу, и ничего не могу с собой поделать.

И он целует меня.

Совсем не так, как Глеб.

Глеб целовал властно, изучающе, словно ставил клеймо. А Рома — нежно. Легко. Будто пробует на вкус что-то очень хрупкое, боясь спугнуть. Его губы мягкие, теплые, и он целует меня неторопливо, ласково, чуть улыбаясь мне в губы, и от этой улыбки у меня плавится все внутри.

И мое гордое «не дождетесь» рушится.

Просто складывается, как карточный домик.

Мои руки сами тянутся к нему — цепляются за футболку, комкают ткань. Я отвечаю на поцелуй, и слышу, как он тихо выдыхает мне в губы — удивленно, довольно, — и притягивает меня ближе, обнимая за талию. Теплый, надежный, и целует уже смелее, глубже, и я тону в этом, как тонула вчера в реке…

Где-то совсем близко скрипит калитка.

Мы отскакиваем друг от друга. Сердце колотится у горла.

— Машка? — голос тети Вали. — Закрыла кур-то?

— З-закрыла! — выдавливаю я, отступая в темноту, чтоб не было видно моего пунцового лица.

— Ну иди домой тогда, мать заругает, что я тебя допоздна эксплуатирую.

— Иду!

Я разворачиваюсь и почти бегу к плетню — спотыкаясь, путаясь в собственных ногах. А в спину мне летит тихий, довольный голос Ромы:

— Спокойной ночи, ягодка.

Я пропала уже окончательно.

С обоими…

Какая же я дура.

Какая же я… счастливая дура.