Ягодка для двух мажоров - Тома Глуб
А я не хочу.
Вот в чем весь ужас. Я не хочу.
Мои руки сами разжимаются. Перестают толкать — и начинают цепляться за мокрую ткань его футболки. Я закрываю глаза, и мир сужается до его губ, до вкуса вина на них, до того, как его пальцы зарываются в мои мокрые волосы. Вода качает нас, и где-то совсем близко смеется компания, а мне кажется, что мы тут одни. Во всей вселенной.
Когда он наконец отстраняется — на миллиметр, не больше, — я слышу собственное рваное дыхание. Цепляюсь за его футболку на талии и рвано дышу.
— Вот теперь, — шепчет он мне в губы, — точно некрасиво поступил…
А я понимаю, что пропала.
Совсем.
Окончательно.
9 глава
Маша
Я отстраняюсь первой.
Сердце колотится где-то в горле, губы горят, и я не знаю, что теперь со всем этим делать. Поэтому делаю единственное, что умею в таких ситуациях, — притворяюсь, что ничего не было.
— Так, — выдыхаю и отпихиваю Глеба ладонью в грудь, уже по-настоящему. — Это мы потом обсудим.
Если вообще будем обсуждать…
Он усмехается — понимающе, не споря. И мы возвращаемся к компании как ни в чем не бывало. Будто и не было никакого поцелуя. Будто я сейчас не пропала окончательно.
Хотя пропала, конечно…
Вода теплая, ночь бесконечная, и расходиться никому не хочется.
В какой-то момент мы выбираемся на отмель — мокрые, довольные, в облепившей тело одежде, — и рассаживаемся прямо на песке полукругом. Кто-то достает последнюю бутыль вина. Толян — спички, и мы разводим махонький костерок, больше для уюта, чем для тепла.
— А давайте в «правду или действие»! — предлагает Оля, глаза у нее горят от азарта.
— О-о нет, — стонет Серый. — Прошлый раз ты Витьку заставила бабке Зине в окно мычать.
— И он мычал! — хохочет Настя. — Как корова!
— Я просто артист, — с достоинством отвечает Витек.
Садимся в круг. И вот тут, скажу я вам, начинается лучшая часть ночи.
Первой нарывается Оля — выбирает «действие», и Толян, мстительно щурясь, велит ей съесть жука. Любого. Оля визжит, торгуется, в итоге ест какую-то травинку, клянясь, что это «почти жук», и все орут, что засчитано.
Потом Настя спрашивает у Серого «правду»: правда ли, что он сох по физручке в восьмом классе. Серый багровеет до ушей и пытается утопить Настю в реке. Не выходит.
Все снова ржут.
Доходит до Ромы.
— Действие, — говорит он, развалившись на песке, уверенный, что его, городского, ничем не проймешь.
Толян переглядывается с Серым. Нехорошо так.
— Лезь на иву, — кивает на ту самую (я внутренне холодею), — и ори оттуда на всю реку, что ты король деревни.
И Рома лезет. В мокрых штанах. И орет — да так, что эхо катится по всей реке:
— Я КОРОЛЬ ДЕРЕВНИ-И-И! — в окнах ближайших домов, кажется, начинает зажигаться свет. Мы складываемся пополам. Я смеюсь так, что не могу дышать.
— Теперь ты, — Рома, отдуваясь, плюхается рядом и тычет в меня пальцем. — Машунь. Правда или действие?
И смотрит так хитро, что я понимаю — какое бы я ни выбрала, добром не кончится.
— Правда, — говорю осторожно.
— Кого из нас двоих, — он кивает, и в свете костра его глаза смеются, но за смехом виднеется что-то серьезное, — ты бы поцеловала первым? Меня или Серого?
— Эй! — возмущается Серый.
Я выдыхаю с облегчением — пронесло, про Глеба хоть не спросил, — и невозмутимо отвечаю:
— Серого, конечно. Он хоть на иву не лезет с воплями.
Все хохочут, Рома театрально хватается за сердце, падает на спину, дрыгает ногами — «убит, убит наповал!», — а я кошусь на Глеба. Он молчит. Только смотрит на меня поверх костра, и в его взгляде такое, что я тут же отворачиваюсь к огню, чувствуя, как снова заливаюсь краской.
Игра катится дальше. Витек признается, что боится гусей. Оля целует Толяна в щеку на «слабо». Настя на «действие» изображает, как тетя Валя гоняет городских по двору, — и это так похоже, что я чуть не плачу от смеха.
И в какой-то момент я ловлю себя на том, что давно мне не было так хорошо.
Просто. Тепло. По-настоящему…
Небо над рекой светлеет незаметно…
Сначала чернота над лесом разбавляется серым. Потом — нежно-розовым, персиковым, золотым. Туман стелется над водой, кузнечики стихают, где-то спросонья крякает утка. И мы замолкаем все разом просто сидим и смотрим, как из-за дальнего поля медленно поднимается солнце.
Первый луч скользит по реке, по нашим сонным, но счастливым лицам, по остывшему костру.
— Красиво, — тихо говорит Глеб. И, кажется, не про рассвет.
— Угу, — мычу я. И глаза у меня сами собой слипаются.
Ночь догнала. Адреналин схлынул, вино убаюкало, и меня неудержимо клонит в сон. Я зеваю так, что чуть челюсть не вывихиваю.
— Все, расходимся, — командует Серый, поднимаясь. — Пока нас родители тут спящими не нашли. Машку домой проводите, городские, она ваша теперь, считай, под охраной.
Я хочу возмутиться насчет «вашей», но сил нет даже на это.
Обратно я бреду как пьяная — хотя вина выпила всего ничего. Просто глаза не открываются, ноги заплетаются, и тропинка под ними расплывается.
— Так, — Рома ловит меня под локоть, когда я в очередной раз спотыкаюсь о корень. — Иди сюда, соня.
И обнимает. Просто притягивает к себе, закидывает мою руку себе на шею, обхватывает за талию — крепко, надежно, — и ведет. Я почти повисаю на нем, прижавшись щекой к его влажному плечу, и от него пахнет рекой, костром и чем-то еще теплым.
— Я сама могу, — бормочу без всякой убедительности.
— Ага, вижу, как ты можешь, — фыркает он. — Еще шаг — и ты