Коновал - Виктор Гросов

— А ты — что после этого стало с конем.

— Примерно так.

Он еще немного посмотрел в книгу.

— Выходит, одной записи мало.

— Для коневала — точно.

Иван не стал продолжать разговор. Его позвали люди из свиты, и он ушел вместе с ними.

Я тоже выбрался наружу. После амбарной пыли и писцовых книг хотелось заняться чем-нибудь понятнее, желательно с четырьмя ногами.

На внешнем дворе как раз усердно приводили в порядок светло-серого мерина из царевичевой свиты. Видимо, кому-то из старших понадобилось осмотреть лошадей перед дальней дорогой. Трое конюхов довольно долго трудились над одним несчастным животным.

После последних поездок серый был весь в засохшей грязи. Конюхи разбили щетками корку на боках и брюхе, протерли ноги влажной ветошью. Самые въевшиеся места слегка промыли теплой водой и сразу растерли досуха. Один парень разбирал хвост, второй вычесывал шерсть на крупе. Еще один с мрачным упорством оттирал светлое пятно возле скакательного сустава.

Я прислонился к столбу навеса.

— Кого сватать собрались?

Старший конюх даже головы не поднял.

— Государев человек смотреть будет. А этот за три дня превратился в болотную свинью.

Серый стоял с терпением мученика. Иногда переступал и вздыхал. На выход он косился со знакомым мне выражением, а на размокший участок земли за оградой, возле водяного желоба, поглядывал с особым интересом.

— Долго еще?

— Сейчас выпустим пройтись, на воздухе досохнет.

Я уже открыл рот, потом решил, что взрослые люди, должны сами знать что сейчас произойдет.

Через четверть часа они отошли от серого, сами гораздо грязнее него. Коня вычистили до светлой шерсти, хвост расчесали как положено.

— Вот теперь другое дело, — сказал один из парней.

Серого вывели за ограду.

Первые несколько шагов он прошел чинно. Потом свернул к тому самому мокрому месту.

Я сразу отлип от столба.

— Эй, — сказал старший конюх. — Куда?

Мерин понюхал землю и потопал еще немного. Потом начал подгибать передние ноги.

— Поздно, — пробормотал я.

— Чего поздно?

Серый опустился на колени и лег на бок. А когда с явным удовольствием перевернулся на спину, один из конюхов выругался. В монастыре такое наверняка бывало.

Мерин тщательно втер свежую грязь сначала в один бок, потом перекатился на другой. Задрал ноги и потерся шеей о землю. Еще раз перевалился и только после этого собрался вставать.

Трое мужчин хмуро смотрели на него.

Особенно жалко было того, который возился с хвостом.

Я не выдержал и засмеялся.

Старший медленно повернулся ко мне.

— Ты знал?

— Я надеялся на лучшее.

— Врешь.

Тут спорить было трудно.

Серый поднялся, весь в широких бурых разводах от плеча до крупа. Морда у него при этом была самая спокойная.

Именно в этот момент со стороны гостевого двора подошла Аксинья, а серый расставил ноги чуть шире. Вот это движение мне тоже было знакомо.

— Аксинья, сюда.

Она только успела удивленно посмотреть на меня. Я схватил ее за предплечье и дернул за столб навеса.

Мерин встряхнулся всем телом и обдал нас грязью.

Аксинья успела спрятаться почти целиком, я остался наполовину снаружи. Несколько холодных комков я получил в спину, один — в рукав. Досталось и уху.

За столбом мы молча стояли. Я все еще держал Аксинью за руку.

Она смотрела сперва на мои пальцы, потом на лицо. Я отпустил ее.

— Прости. Он сейчас…

Она выглянула из-за столба на серого, потом повернулась ко мне и едва сдержала улыбку.

— Только попробуй, — предупредил я.

Аксинья прикусила губу и затряслась от смеха.

— Даже не думай.

Тут она расхохоталась и мне пришлось ухватиться за столб. Я сперва пытался сохранить достоинство, потом посмотрел на конюхов. Один стоял с грязной щеткой в руке, второй разглядывал серого с выражением глубоко обманутого человека. Их товарищ уже тихо ругался и спрашивал, зачем вообще утром вставал.

Я хмыкнул. Аксинья вытерла глаза.

— Повернись.

— Зачем?

— У тебя на виске грязь.

Я провел ладонью по щеке.

— Не там.

Попробовал с другой стороны.

— Еще хуже.

Она большим пальцем стерла холодный комок возле волос.

Я перестал смеяться. Аксинья еще мгновение держала руку у моего виска, потом убрала и посмотрела на серого, которого конюхи уже вели обратно под навес.

— Я к тебе про рыжую пришла, — сказала она.

— Я так и понял.

— Елена Ивановна спрашивает, можно вечером немного поводить.

— Можно, спокойным шагом и недолго, если сама идет охотно.

Она повторила, чтобы запомнить. Рядом старший конюх ткнул щеткой в серый бок и сердито сказал:

— Сохнет пусть. Второй раз я его нынче мыть не стану.

Мерин потянулся губами к сену.

Аксинья улыбнулась.

— Столько людей его чистили.

— Зато как хорошо повалялся.

Она посмотрела на меня и снова прикрыла рот ладонью.

Когда Аксинья ушла к гостевому двору, один из конюхов молча протянул мне запасную щетку. На мой вопросительный взгляд он показал на серого.

— Раз весело, помогай.

Я снял верхний кафтан и повесил его на жердь. Пришлось чистить мерина.

Что-то зачастила ко мне девушка. И поводы какие-то натянутые. Могла бы и мальчонку какого-нибудь послать, но нет — сама пришла. Я с грустью вспомнил Федьку, потом потряс головой, сгоняя наваждение.

К вечеру на внешнем конском дворе стало тихо. После кормления одни еще возились с сеном и водой, другие уже ушли в тепло. В стойлах пахло навозом и свежей соломой, лошади дышали паром. На дворе прихватило морозцем; я шел к конюшне и похрустывал сапогами по подмерзшей грязи. Собирался только проверить рыжую кобылу Елены Ивановны и наконец добраться до еды, когда Микита выскочил из крайнего прохода и поманил меня рукой.

— Погляди на рыжего. Я с водой уходил — он так стоял. Вернулся — все так же. Голову опустил, корм не трогает.

В стойле дремал мерин из приезжих. Он стоял с опущенной головой, прикрыв глаза. Одну заднюю ногу выставил на носок, нижнюю губу отвесил. Время от времени поворачивал ухо к проходу, где шагали люди. Я положил ладонь на шею. Конь лениво приоткрыл глаз, затем переставил задние ноги и опять задремал.

— Спит, — сказал я.

Микита обошел его с другой стороны и недоверчиво присел, разглядывая ноги.

— Стоя?

— Стоя. Так они часто дремлют.

Он еще раз посмотрел на мерина, потом на меня, явно подозревая, что Сухой развлекается.

— А не упадет?

Я