Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Не меняется, — сказал Лукич, не отрываясь от котла.
— Это почему?
— Потому что он не на учёте, товарищ лейтенант. Что на учёте, то меняю. А что не на учёте, то не моё, чтобы менять.
Лейтенант подумал над этим и ушёл, а вечером пришёл опять, с сахаром, и сахар принёс не Лукичу, а Учёту, и Учёт взял сахар с ладони мягкими губами и не плюнул. С тех пор у Учёта в корпусе был свой танк, а у танка свой верблюд, и на башне лейтенантовой тридцатьчетвёрки кто-то из экипажа вывел мелом маленького двугорбого верблюда, вполне похожего, с бусиной на шее.
А по вечерам у танкистских костров сидели шофёры, и рассказывали, и слушали, как сидят и рассказывают люди, которым завтра идти в одну сторону. Рассказывать было про что: танкисты были под Курском, а рота была в Персии, и про Персию танкисты слушали так, как слушают про тот свет. Рассказывал больше всех Сидоренко, который за войну научился рассказывать так, что сам верил себе сильнее, чем те, кто слушал.
Колька в тот вечер лежал под Захаром, шагах в десяти от костра, и слышал всё.
— Наш Батя, — говорил Сидоренко, — наперёд знает. Всё. Вы его спросите про Паулюса. Он про Паулюса ещё летом знал, на Осколе, ещё в июле. Возьмём, говорит, Паулюса. И взяли! А про Смоленск? Двадцать пятого, говорит. За десять дней сказал. И что вы думаете? Двадцать пятого, день в день. У нас старшина пальцы загибает, счёт ведёт, что Батя сказал. У него уже пальцев не хватает.
— Ну так спроси его, — сказал кто-то из танкистов, смеясь. — Когда Киев?
Колька лежал под Захаром и смотрел на задний мост. Киев был шестого ноября. Андрей помнил это ещё со школы: Киев взяли к празднику, чтобы успеть к седьмому, и учительница истории говорила об этом с таким лицом, будто сама его брала.
— А он не скажет, — уверенно сказал Сидоренко. — Он знает, да не скажет. Он только когда надо говорит. Когда человеку надо.
Танкисты смеялись, и Колька не вылезал, потому что вылезти сейчас значило бы что-то сказать, а сказать было нечего. Смеялись все, кроме одного. С краю, подальше от огня, сидел кто-то в плащ-палатке, с капюшоном на голове, и не смеялся, и ничего не говорил, а просто сидел и слушал. Колька видел из-под Захара только его сапоги, хромовые, чистые, слишком чистые для этого леса, и когда костёр разошёлся, эти сапоги встали и ушли не к танкам и не к студерам, а к штабным землянкам.
Петя Лаптев тоже сидел у костра и тоже не смеялся. Он потом подошёл к Захару, нагнулся и сказал под машину серьёзно, как говорит человек, два года проживший под немцем:
— Батя. А тот, в плащ-палатке, всё записывал. В кармане. У него рука в кармане двигалась. У нас на базаре такие тоже были.
Колька не ответил. Петя постоял и ушёл к Кравчуку, а Колька ещё лежал и смотрел на задний мост, и над ним был Захар, тёплый от дороги, и пахло автолом, и всё было как всегда, и что-то уже было не как всегда.
Капитан пришёл через два дня, с утра, когда рота стояла в сосняке между рейсами и каждый был занят своим: кто лежал под машиной, кто спал в кабине, кто сушил портянки на радиаторе. Никто не видел, откуда он появился. Он просто вдруг оказался у кухни, рядом с Лукичом, в плащ-палатке поверх шинели и в хромовых сапогах, слишком чистых для этого леса, и вежливо поздоровался.
Колька стоял у Гены вместе с Сазоновым, которому опять не нравилась крестовина, и видел всё через поляну, шагов за двадцать. Видел, как капитан снял фуражку и пригладил волосы, как достал из нагрудного кармана блокнот, небольшой, в чёрной клеёнке, с обтёртыми до картона углами, и как положил его на ладонь и раскрыл, не глядя, привычным движением, как раскрывают кость домино.
И Колька узнал блокнот.
Лица он ещё не узнал, лицо было как лицо, круглое, белое, с мягким подбородком, таких лиц в армии были тысячи. А блокнот был один. Он видел его в мае, в Андимешке, на приёмке, в руках у круглолицего капитана, который стоял в стороне от американских ящиков, не подходил, ничего не говорил и ничего не принимал, а только что-то писал, пока Колька спорил с американским сержантом про тормозные цилиндры студера. Спорил по-английски, потому что по-русски сержант знал только «товарищ» и «водка». Тогда Колька не обратил на капитана внимания, в Андимешке все что-нибудь записывали, на то она и приёмка. А блокнот запомнил, сам не зная почему: наверное, потому, что тот был чёрный среди всего того жёлтого, песочного и раскалённого.
— Батя, — сказал Сазонов из-под Гены. — Ты чего замер? Держи ключ.
Колька держал ключ и слушал, что делается у кухни.
— Капитан Ремизов, — сказал капитан Лукичу так, как другие говорят «доброе утро». — Отдел контрразведки корпуса. Вы не беспокойтесь, товарищ старшина, я по хозяйственным вопросам. Рота новая, придана корпусу, надо познакомиться. Вы же у нас на довольствии теперь.
— На довольствии, — согласился Лукич и помешал в котле.
— Вот, скажем, — сказал капитан, заглядывая в блокнот. — Автомашина ЗИС-5, трофейная. По акту майора Гвоздева от семнадцатого сентября списана ввиду полного износа и передана в вашу роту на запасные части. Всё верно?
— Верно.
— А по списку машин вашей роты она же числится на ходу. И на ходу, насколько я вижу. — Капитан чуть кивнул через поляну на Захара и ни на кого не посмотрел, даже на Кольку. — Списанная, а ездит. Как же так?
Лукич положил половник на край котла, вытер руки о фартук, и Колька видел, что лицо у него стало то самое, ровное, хозяйское, с которым он час