Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Десна. А Десна, хлопче, в Дніпро тече. Так що це вже майже він.
Петя ездил с Кравчуком вторую неделю. Распорядился так Лукич: Стёпка при Захаре, а второй мальчишка в одной кабине с первым — это уже не кабина, а школа, и если чему там и научат, то не тому. Кравчук же был старше всех в роте, кроме Лукича, молчаливый и спокойный, и своих детей у него было трое, которых он не видел с сорок первого. За две недели Петя выучил у него слов сорок по-украински, научился менять свечи и перестал спать со штыком под головой. Штык лежал теперь у Кравчука в бардачке, рядом с консервными банками, как и было записано.
Корпус стоял в сосняке за Десной, к северу от Чернигова, и сосняк гудел: моторами, лязгом, голосами, кувалдами по железу. Между соснами стояли танки под сетями и лапником, и танкисты в чёрных комбинезонах лежали на броне, как на печке, и смотрели, как из леса выходит очередная авторота, двадцать студеров и один серый ЗИС с немецким крестом на дверце. На ЗИС смотрели дольше. А на верблюда, который шёл за кухней на длинной верёвке и с неодобрением разглядывал танки, смотрели совсем уже все, и кто-то с брони крикнул «во, славяне, дожили, теперь верблюдов дают».
Рудакова Колька услышал раньше, чем увидел.
Из-за штабного автобуса, поставленного под соснами на колоды, доносился голос, хриплый и громкий, и голос этот ругался так изобретательно, длинно и с таким удовольствием, что спутать его было не с чем. Потом из-за автобуса вышел и сам Рудаков, в кожанке, в фуражке на затылке, с палкой, на которую он уже не опирался, а носил её под мышкой, как стек, и на плечах у него были полковничьи погоны. Он смотрел куда-то мимо, на дорогу, по которой шла рота, и вдруг остановился, потому что по дороге шёл серый ЗИС с брусом за кабиной.
Колька заглушил мотор и вылез.
Рудаков смотрел на Захара, потом на Кольку, и глаза у него были те же, светлые и бешеные, как в кузове Дуськи под Кардымовом и на льду у Калача. Потом он вытащил палку из-под мышки, ткнул ею в Колькину сторону и сказал на весь сосняк:
— Бирюков! Шлем где?
— У артистки, товарищ полковник.
— Год прошёл!
— Два, — сказал Колька.
Танкисты на броне затихли, потому что полковника Рудакова знали все и после таких слов обычно следовало что-нибудь такое, от чего становилось жарко и в октябре. Но Рудаков запрокинул голову и захохотал, так же, как хохотал во дворе хаты под Калачом, до слёз, и сдвинул фуражку совсем на затылок.
— Два, говорит! — сказал он танкистам, будто призывал их в свидетели. — Это он мне счёт ведёт. Вы слышали? Шлем мой, сорок первого года, без меня воюет уже два года. В газетах снимается. Песни поёт. А я в фуражке.
Он подошёл, не хромая, почти не хромая, только правую ногу ставил чуть осторожнее левой, и стиснул Кольке плечо тяжёлой ладонью, как стискивал тогда, и потом долго смотрел на Захара, на дверцу, на белое «ЗАХАР» и на чёрный глаз в букве «А».
— Мне докладывали, ты его сдал, — сказал Рудаков. — Весной. Я запрос писал и сам не знал, что пишу. Думал, приедешь на американце. А написал всё равно «Захар». Рука сама.
— Сдал, товарищ полковник. Вернули.
— Кто?
— Регулировщица.
Рудаков перевёл глаза с дверцы на Кольку, и во взгляде у него появилось что-то такое, чего Колька раньше у него не видел, тёплое и немного завистливое.
— Та? — спросил он. — С Калача?
— Та.
— Живая, значит. И нашлась. И машину тебе вернула. — Рудаков покачал головой. — Ну, Бирюков. Ну, ты и везучий. А мне вот никто ничего не возвращает. Даже шлем.
Сзади, из кабины подошедшего студера с имуществом, вылез Лукич, поправил пилотку и подошёл, и Рудаков узнал и его, и сказал «батя!», и обнял, и приподнял над землёй, хотя ноги ему этого делать не позволяли.
— Поставь, сынок, — сказал Лукич из объятий. — То есть, товарищ полковник. Поставьте. У вас ноги.
— Ноги у меня, батя, теперь лучше твоих, — сказал Рудаков, но поставил. И тут его взгляд ушёл дальше, за Лукичево плечо, к кухне, и там остановился. — А это что?
— Тягловая единица кухни, товарищ полковник, — доложил Лукич. — По бумаге из Баладжар.
Рудаков смотрел на Учёта, Учёт смотрел на Рудакова, и никто из них долго не отводил глаз.
— Всё, — сказал наконец Рудаков. — Мои. Все мои, вместе с единицей. Чтоб вечером были у меня в автобусе, все трое, Бирюков, старшина и ваш техник. И флягу, батя, свою бесконечную захвати. Будем считать, сколько лет нашему шлему.
Работа в корпусе оказалась другой, чем везде, где рота была до сих пор.
Раньше рота возила то, что лежало: со станции на склад, со склада на батарею, с батареи раненых назад, и дорога была одна, и про дорогу всё было известно заранее. А тут всё двигалось. Танки уходили ночью из одного леса в другой, и студеры шли за ними с бочками солярки, а утром оказывалось, что танки уже в третьем лесу, и студеры искали их по следам гусениц в песке, как ищут корову по следам в траве. Мотострелковый батальон садился в кузова в три часа ночи со своими пулемётами, миномётами и спорами, чей котелок, а в семь утра спрыгивал на песок вёрст за сорок оттуда и уходил в лес, и никто из них не оборачивался.
Колька возил и знал, куда всё это идёт. Днепр был вёрстах в ста на запад, и за Днепром, у Лоева, середине октября должен был появиться наш берег, маленький и песчаный, а на такой берег надо перевезти всё — танки, людей, солярку, снаряды, и перевезти не по мосту. Андрей знал это так же, как знал про Смоленск, сухо, по книжке, в которой были числа и стрелки и не было ни одного лица, и чем ближе подходила река, тем чаще он ловил себя на том, что смотрит на лица.
Учёт прижился в корпусе за