Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Список был длинный, в два листа, с номерами и фамилиями шофёров, и внизу второго листа оставалось место. Лукич положил его на крыло Захара, послюнил химический карандаш, долго целился и написал одну строку, медленно, шевеля губами, своим кривым хозяйским почерком:
«ЗИС-5, трофейный. Восстановлен силами роты из запасных частей. Водитель сержант Бирюков».
Подумал и дописал в скобках: «Захар».
Потом протянул карандаш Синицыну.
Синицын взял карандаш и прочитал строку дважды. Говорить он ничего не стал, а просто подписался, аккуратно, по-стекольщицки, и поставил число.
— Восстановлен из запасных частей, — повторил он, отдавая карандаш. — Это ведь правда, старшина. Запчасть получили, машину восстановили. Всё по порядку.
— Всё по порядку, — согласился Лукич и сложил список в папку. — У нас, товарищ техник-лейтенант, всегда всё по порядку. Просто порядок иногда долгий. — Он завязал тесёмки бантиком и похлопал по папке ладонью. — Вот и всё. Один не на учёте остался. Верблюд. А верблюд у нас тягловая единица кухни. Его корпус не требовал.
— Требовал бы, — сказал с подножки Равиль, — если бы знал.
Равиль вернулся сегодня из автобата Гвоздева. Месяц ещё не вышел, вышло две недели, но рота уходила, и он сказал, что ждать месяц из другого конца фронта не может, и с утра уехал на чужом взводном «харлее» за сорок вёрст, проверять, не загубил ли майор свой подарок. Вернулся он к вечеру, злой и пристыженный, с мешком хлеба за спиной, и полчаса никому ничего не рассказывал, пока его не достал Сидоренко.
— Ну что, — спросил теперь Колька. — Загубил?
Равиль помолчал и посмотрел в сторону.
— Не загубил, — сказал он с отвращением. — Цепь смазана. Свечи чистые. Бак протёрт тряпочкой. Над ним навес из брезента построил, чтобы дождь не мочил, лучше, чем у себя над землянкой. И ездит тихо, как я велел. Он мне сам показывал. Вывел, сел, проехал круг по лесу на второй и спрашивает: ну как, Хайруллин? — Равиль скривился. — А я что скажу? Хорошо, говорю. Даже обидно.
— Почему обидно?
— А забрать не за что, — сказал Равиль. — Я ж ехал забирать. Всю дорогу слова придумывал. А он его — как ребёнка. Он его «товарищ мотоцикл» зовёт, Батя. Товарищ мотоцикл, говорит, сегодня в настроении. — Он помолчал. — А потом Фомичёв прибежал и сунул мешок. Для роты, говорит. И спрашивает, сделал ли ты Захару третий клапан.
— Сделал.
— Я ему так и сказал. А он говорит: ох, чую. И ушёл. — Равиль вдруг засмеялся, сначала нехотя, потом целиком. — Вот народ, Батя. Везде народ. Отдашь что-нибудь, а оно везде хорошо. Даже не пожалеешь ни разу.
С утра рота уходила на юг, и Колька ничего не просил, а Лукич ничего не объяснял, только сказал Синицыну, что через Соловьёву переправу дорога лучше, чем через Кардымово, и Синицын посмотрел в карту и согласился, не поднимая глаз. На развилке Валя остановила колонну красным флажком, всю, целиком, двадцать машин и кухню, хотя дорога была свободна, и пошла к Захару, шаг, шаг с придержкой.
На дверце она провела пальцем по надписи, посмотрела на палец, достала из кармана коробку и подновила буквы, все пять, не торопясь, потому что двадцать машин могли подождать. Потом обошла капот и посмотрела в правое окно кабины, где сидел Петя в нашей телогрейке, с немецким штыком в ножнах на настоящем ремне, а Стёпка на этот раз ехал в кузове, потому что втроём в кабине было тесно, а садить старшего в кузов старший не дал бы.
— Слушайся Батю, — сказала Валя брату. — И Лукича. И Стёпу. И штыком не махай.
— Я им банки открываю, — сказал Петя обиденно.
— Вот и открывай. — Валя протянула руку в окно и поправила ему воротник телогрейки, точно так же, как, наверное, поправляла ему воротник рубашки перед школой, и сразу убрала руку. — И пиши мне. Через день. Не будешь писать — найду и убью. Сама.
Потом она вернулась к левой дверце и посмотрела на Кольку снизу, из-под пилотки, как смотрела на него всегда, на всех переправах.
— Днепр длинный, — сказала она. — Найдёшь.
— Найду.
— Найдёшь, — согласилась Валя. — Ты всех находишь.
И пошла назад к столбу с указателями, и подняла жёлтый флажок, и рота пошла мимо неё машина за машиной, и каждой машине она держала флажок на уровне плеча, по уставу, кроме одной. Равиль, проезжая на своём чужом «харлее», отдал ей честь, и Валя погрозила ему красным.
К обеду рота вышла на рославльскую дорогу и повернула на юг. Лукич ехал у Кольки в кабине, справа, посадив Петю к Стёпке в кузов и ничего не объяснив, и долго смотрел на дорогу, на жёлтые берёзы вдоль неё, на солнце, которое стояло теперь прямо перед стеклом.
— Опять на юг, — сказал он. — Опять крюк, Батя?
— Маленький.
Лукич подумал, шевеля пальцами на колене, будто пересчитывал вёрсты, и покачал головой.
— Это не крюк, — сказал Лукич. — Крюк — это когда от дома в сторону. А это поворот.
Глава 13
Шли неделю.
За Рославлем пошли дожди, осенние, мелкие и бесконечные, и дорога стала такой, какими они бывают в России в октябре: всё, что за лето укатали, поплыло, а всё, что не укатали, превратилось в кашу. Студеры шли по этой каше, не замечая её, всеми шестью колёсами сразу, а Захар шёл за ними по их колее, тяжело, колеёй в колею, и дважды за неделю садился на мосты, и дважды его выдёргивал тросом проходивший мимо чужой трактор. Лукич оба раза давал трактористу кусок мыла и оба раза потом долго считал что-то про себя.
Брянск прошли ночью, и от него запомнились только трубы и запах гари, тот же, что и в Смоленске. За Брянском леса стали сосновыми, а земля песчаной, и деревни пошли другие, белёные, с соломенными крышами, точнее, пошли белёные печи на месте деревень, и на одной такой печи, среди пепела, сидела старуха и пряла, и не подняла головы, когда мимо неё прошли двадцать машин.