ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
— Вот это правильно, — заметил штабс-ротмистр. — Число повреждённых патронов удостоверю. Постой — по билету, перемещение ящиков и содержание лошадей в сарае — по следам и показанию приказчика. А писать, что латунь негодная или что партию невозможно восстановить, не стану. Таких обстоятельств я не устанавливал.
Голутвин положил перед собой акт:
— Хорошо. А делать-то что? До отправки две недели. Тысячи патронов переделывать надо, а ты ещё опытами заняться хочешь.
— Если проба подтвердится, четыре повреждённых ящика переберём: лопнувшие гильзы заменим, целые отожжём, — ответил я. — Про остальные шесть скажу, когда проба покажет.
— Сколько времени понадобится? — спросил Голутвин.
— Десять дней, если начнём сегодня, — ответил я. — Потребуется уголь, немного материала взамен брака и работа наших людей.
— Опять деньги. — Голутвин вздохнул и потянулся к чернильнице. — Нет, Иван Тимофеевич. Я уже потратился на эту сотню. Казна лошадей поставила, казна пусть и платит.
Если акт уйдёт по начальству, к двадцать второму июля партию уже не подготовить.
— Подождите до понедельника, до полудня, Афанасий Петрович, — предложил я. — Проба покажет, можно ли спасти гильзы.
— А если нет? — нахмурился он.
— Тогда я подпишу акт вместе с вами. Первым, — предложил я.
Купец прищурился:
— Легко обещать. А день потеряем.
— Не потеряем, — возразил я. — Разряжать повреждённые патроны придётся при любом решении. Если будем переделывать — нужно освободить гильзы. Если отправлять в брак — порох и свинец казённые, их всё равно следует извлечь и сдать по счёту. Начнём сегодня — и к завтрашнему полудню ни одного дня не потеряем. Сверх разборки до полудня уйдёт проба: уголь и свинец со склада двора и четыре сотни гильз из седьмого ящика — три сотни из них после пробы, скорее всего, пойдут в лом. И если хотим успеть к двадцать второму, плавку Саввы Лукьяновича надо начинать с утра понедельника, не дожидаясь пробы. Больше до полудня ничего.
Аверкиев выслушал меня и задержал взгляд:
— Понимаете, Иван Тимофеевич, насколько важно уложиться в срок? От этого зависит, успеет ли партия к отправке.
— Понимаю, ваше благородие. К полудню десятого июля представлю результат пробы. Если способ восстановления не подтвердится, возражать против составления акта не стану и подпишу его вместе с господином Голутвиным.
Штабс-ротмистр кивнул:
— Хорошо. До понедельника, значит.
Афанасий Петрович посмотрел на часы, стоявшие возле чернильницы. Наконец положил перо:
— До понедельника. Разряжай, это и для акта надо. Денег сверх не дам. Если завтра ничего не выйдет, бумаги отправим без дальнейших разговоров.
Наталья Гавриловна отодвинула акт и приготовила отдельный лист для учёта разобранных патронов. Я уже собирался идти к работникам, когда услышал голос Лизы:
— А в понедельник, папенька, если проба выйдет?
Она стояла возле двери. Когда именно пришла, я не заметил, но, судя по её вопросу, последнюю часть разговора слышала.
Голутвин повернулся к дочери:
— Что тогда?
— Если Иван Тимофеевич покажет, что патроны можно исправить, — пояснила Лиза, — вы всё равно отправите акт?
— Подпишу, — отрезал купец. — Казна лошадей поставила — казна и заплатит. Пусть возмещают убыток.
Лиза подошла к столу и посмотрела на лежавшие перед отцом бумаги:
— Иван Тимофеевич, если папенька подпишет акт и станет ждать возмещения, мы успеем отправить партию в лагерь?
— Нет, Лизавета Афанасьевна, — покачал я головой. — До отправки две недели, а казна, может, только к зиме заплатит. В Петербурге отметят, что партия не представлена в срок. А по Туле пойдёт слух, будто мы патроны из гнилой латуни сделали. Кто поставил лошадей и отчего треснули гильзы, разбирать будут далеко не все.
Лиза повернулась к отцу:
— Слышите, папенька? Деньги нам, может, и возместят. А как потом доказать, что мы добросовестно работали?
— Ты мне теперь казённые дела объяснять будешь? — Голутвин нахмурился.
— Нет, — ответила Лиза. — Я о наших расходах говорю. Их можно покрыть сейчас, а возмещения потребовать потом.
— И где же, по-твоему, эти деньги взять? — съязвил купец.
Лиза ответила не сразу. Перевела взгляд на меня, затем снова обратилась к отцу:
— Акт не подписывайте, папенька. Уголь и работников я оплачу сама. Матушкины деньги на моё имя. В отчёт пойдёт как частное пожертвование на партию. А прошение о постое подайте — пусть казна вернёт, когда вернёт.
Несколько мгновений в конторе стояла тишина. Наталья Гавриловна перестала писать, а Аверкиев отложил карандаш.
Голутвин поднялся:
— Ты что удумала, Лиза? За мой двор платить собралась?
— За опытную партию, — поправила Лиза. — Чтобы её успели представить в Красном Селе.
— Мой двор! Мои работники! А ты матушкины деньги на уголь пустишь? Не позволю! — повысил голос Голутвин.
— Деньги записаны на моё имя, папенька, а мне двадцать один год, — спокойно ответила Лиза. — Я вправе ими распорядиться. И хочу помочь Ивану Тимофеевичу закончить порученную работу.
— У меня что, своих денег нет? — Голутвин хлопнул ладонью по столу.
— Есть. Только вы уже сказали, что больше не дадите, — ответила девушка.
Я невольно посмотрел на неё. Лиза не спорила и не повышала голоса, но отступать, похоже, не собиралась.
Купец сжал край стола:
— А если его проба не выйдет? Деньги твои кто вернёт?
— Тогда они будут потрачены напрасно, — призналась Лиза. — Я это понимаю.
— Понимаешь она! — Голутвин повернулся ко мне. — Курбатов, ты ей объясни, во что она ввязывается!
— Афанасий Петрович, я не просил Лизавету Афанасьевну платить за нашу работу, — возразил я. — Но если проба подтвердится, мы успеем переделать патроны до отправки. За это могу отвечать.
— Ты и вчера за всё отвечал! — не унимался купец.
— За ружья и за изготовление партии отвечаю по-прежнему, — не отступал я. — При приёмке трещин не было, это в листе стоит. Нашлись они через две недели и только в тех ящиках, что стояли у лошадей. Связь с хранением я и проверяю. А есть ли тут и доля изготовления, покажет та же проба. Теперь нужно проверить способ исправления.
Голутвин хотел что-то возразить, однако Лиза заговорила раньше:
— Папенька, мне не нужно обещать, что всё непременно получится. Я слышала, на каких условиях Иван Тимофеевич берётся за пробу. Если получится, нужны будут уголь и люди. Их я и оплачу.
Аверкиев поднялся со своего места:
— Господин Голутвин, со своей стороны могу удостоверить только то, что уже установлено. А о частных расходах вы вправе договориться между собой. В книгу вашего двора я не вмешиваюсь.
— Благодарю, ваше благородие, — ответила Лиза.
Она