ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
В субботу, двадцать четвёртого июня, мы с утра были за Заречьем. Мишени установили в овраге у глиняного откоса; к месту стрельбы вёл один проход, огороженный жердями. Никанор распоряжался испытанием и прежде всего выставил людей, чтобы никто из зрителей не оказался возле мишеней или на линии огня. На Иванов день в слободе не работали, поэтому народ начал собираться ещё до нашего приезда. К оврагу шли с детьми, занимали места на склоне, спорили, откуда лучше видно. Приказчик Голутвина с подручными удерживал любопытных за ограждением. Пелагея Ивановна пришла с Дуней, и сестрёнка сразу перебралась поближе к жердям.
Сто ружей доставили на подводах и поставили по номерам. Стрелять предстояло тем, чья работа в них стояла: сборщикам двора, артельным, делавшим затворы, Степану с помощниками. Ружья поделили между ними по книге партии. На каждый экземпляр полагалось пять выстрелов. Влас выдавал патроны отдельными пятёрками и отмечал выдачу, Наталья Гавриловна вела ведомость.
Пятьсот патронов для нынешнего отстрела снарядили сверх лагерных, по полсотни на каждую тысячу, из того же листа и тех же жестянок капсюлей, и отложили заранее. Так отстрел давал пробу от каждой тысячи. Десять тысяч не трогали: их укладывали по десять в пачки из картузной бумаги, перевязанные бечёвкой, затем по тысяче в деревянные ящики. Девять ящиков уже закрыли, десятый оставался под подготовленной крышкой, которую собирались заколотить вечером. Полный ящик тянул почти на три пуда, и для его переноски требовалось двое.
— Порядок прежний, — я дождался, пока разговоры стихнут. — Сначала номер по книге, затем пять патронов. После стрельбы ружьё передаёте Никанору Лукичу. При любой неисправности прекращаете пробу и зовёте нас.
Первым вышел Матвей. Получил у Власа пять патронов и занял место у черты. Я дождался сигнала от работника у ограждения и разрешил стрелять. После первого выстрела над оврагом повис дым. Матвей открыл затвор, извлёк гильзу и зарядил снова. Остальные четыре прошли без задержек.
Никанор принял ружьё, осмотрел его и поднял на меня глаза:
— Чисто, Иван Тимофеевич. Замечаний нет.
— Следующий, — я подозвал второго сборщика.
Наталья Гавриловна поставила отметку, Влас собрал гильзы и выдал следующую пятёрку патронов. Дальше работа пошла ровнее: Никанор проверял ружья, я следил за ходом испытания и осматривал стреляные гильзы.
После первой десятки я подошёл к столу с книгой:
— Наталья Гавриловна, пятьдесят выстрелов. Всё сходится?
— Всё, Иван Тимофеевич, — она провела пальцем по заполненным строкам. — Десять ружей, замечаний нет. Расход с выдачей сошёлся.
— Подавайте вторую десятку, — я повернулся к ожидавшим сборщикам.
За ограждением Дуня уже считала вслух. Сперва одна, затем с несколькими мальчишками. Пожилой мужик рядом делал зарубки на палочке по каждой пятёрке, чтобы можно было проверять общий итог.
— Девяносто семь! Девяносто восемь! Девяносто девять! — выкрикивала сестрёнка.
На следующем выстреле она замялась:
— Это сто или уже сто первый?
— Сотый, — ответил сосед, показав двадцать зарубок. — Ровно сотня.
— Сотня! — радостно объявила Дуня уже во весь голос.
Мальчишки подхватили её крик, за ними — взрослые. Вдоль ограждения загудели, словно эта сотня была заслугой каждого.
Я улыбнулся и вернулся к своему столу. Двадцать ружей прошли пробу, Наталья Гавриловна начала следующую страницу. С каждым десятком порядок становился привычнее: сборщик называл номер, получал пять патронов, стрелял, отдавал ружьё Никанору. Отдельным листом Влас вёл стреляные гильзы, не смешивая их с неиспользованными. Каждую пятёрку он ссыпал в бумажный кулёк, надписывал номер ружья и передавал мне.
На краю стола у меня стояла винтовая скоба, проверенная утром поверочной меркой. Гильзы были моей работой. Трещину на шляпке или по стенке видно глазом, пробитый капсюль тоже. Толщину я мерил сверх того. Если какой-то патронник заметно просторнее остальных, его гильзы могли выйти толще соседних, а могли и не выйти: латунь после выстрела отходит от стенок по-разному, смотря как отожжена. По одной толщине судить о годности ружья было нельзя. Но ружьё, выбившееся из ряда, стоило бы отложить и промерить. Каждую гильзу я мерил в двух местах, у шляпки и посередине, и вписывал оба числа против номера ружья.
Позднее подошёл капитан губернского батальона, которого я помнил по военно-судной комиссии и разговору у Бахметьева. Он пришёл с солдатом, несшим небольшую папку.
— Командир велел посмотреть, во что превратились наши шестилинейки, — капитан после приветствия оглядел стойки. — Сколько прошли?
— Двадцать ружей, ваше благородие. Сотня выстрелов, замечаний нет, — я подвёл его к столу Натальи Гавриловны и показал заполненные строки.
Капитан сверил несколько номеров с батальонной описью:
— Сегодня до конца будете стрелять?
— Всю сотню проверим, — я указал на ожидавшие своей очереди ружья. — Каждому положено пять выстрелов. Пока последнее не пройдёт, работу законченной не считаю.
После полуденной передышки пришёл черёд Федота и людей Шаброва. Федот держался уверенно, а один из молодых сборщиков долго примерялся перед каждым выстрелом. Никанор его не торопил: скорость стрельбы сегодня не измеряли. Степан проверил ружьё, доставшееся ему по книге, и вышел на черту. После пятого выстрела он задержался возле Никанора, пока тот осматривал затвор:
— Ход свободный. Гильзы выходят как положено.
Степан унёс ружьё на стойку. Вслед за ним пошли работники Голутвина. Время от времени кто-нибудь из зрителей спрашивал, почему они не стреляют по мишеням на меткость. Никанор отвечал, что нынче проверяют оружие Курбатова: мишени нужны для безопасного отстрела, а не для состязания стрелков.
К четырёхсотому выстрелу вдоль ограждения считали уже многие. Дуня выкрикивала число, сосед сверял его со своими зарубками, остальные повторяли. Когда счёт опять сбивался, Наталья Гавриловна показывала заполненную строку ведомости, и спор прекращался. Голутвин, сперва ходивший вдоль склона и поглядывавший на зрителей, теперь устроился возле хозяйского стола. Он следил за тем, как Наталья Гавриловна переворачивает страницы. Лиза приехала с ним и время от времени подходила к Пелагее Ивановне и Дуне.
Капитан спросил у Натальи Гавриловны, сколько ружей прошло без замечаний.
— Восемьдесят, ваше благородие. Осечек нет, — ответила Наталья Гавриловна. — Тугого затвора тоже ни одного.
Капитан перешёл к моему столу и взял верхний кулёк:
— А вы, Курбатов, что меряете? Стреляное?
— Трещины ищу, ваше благородие, — ответил я. — И смотрю, не выбьется ли какое ружьё по толщине гильз. Восемьдесят ружей прошло: трещин нет, и по толщине ни одно из ряда не вышло.
— А если б выбилось? — спросил капитан.
— Это ещё не брак, — пояснил я. — Только повод промерить у такого ружья патронник меркой. Патронники наш Степан принимал мерой, а гильзы — проверка поверх неё.
Капитан положил кулёк, провёл пальцем по столбцам листа и остался ждать последнюю