Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Святое неведение, — сказал я.
— Иммунитет идиота. — Она поморщилась, но не стала поправляться. — А теперь смотри. Профессор гений. Он думает формулами, матрицами, высшей математикой. У него всё сложное, всё просчитанное. И он физически не способен воспроизвести искреннюю дворовую глупость. Она не укладывается в уравнение. Нельзя вывести формулу, если в основании у неё лежит «а чё, нормально же всё». Поэтому Толянуха его и блокирует. Как живой абсурд.
— То есть самое мощное оружие против Промтеха…
— … сидит у тебя в банке из-под помидоров и пытается пикапить меня стихом про берёзу.
Мы вернулись в комнату. Толик встретил нас подозрительным бульканьем.
— Ну чё там? Чё ваша касса сказала? Я заразный?
— Нет, Толик, — сказал я. — Ты уникальный. Терминал говорит, что аналогов тебе нет.
Он задумался. Потом расплылся.
— Ну так я всегда говорил. — Он попытался приосаниться в банке. — Я вообще-то чёткий пацан. Не то что вы там себе нафантазировали. Меня на районе каждая собака знает. Хоть кого спроси. Колян с теплотрассы подтвердит.
— Обязательно спросим, — пообещала Лера, и голос у неё дрогнул. Она отвернулась, чтобы Толик не видел её лица.
Я взял третий лоток в руки. Щепотка серого порошка лежала на дне и пахла «Примой».
— Режим три, — сказал я.
— Денис, — сразу сказала Лера.
— Чуть-чуть. Без второго режима. Без варки, без матрицы, я ничего не придумываю, просто впекаю, что есть. Посмотреть.
— Без второго режима это рандом. Ты не задаёшь форму Правилу. Оно вылезет каким захочет.
— Значит, рандом. — Я полез в карман жилетки. — Зато носитель у нас будет правильный.
Я вытащил зажигалку. «Крикет», синяя, прозрачная, тридцать рублей на кассе, из той же коробки, из которой я выдаю их всем бабкам и мужикам с района. Ни истории, ни веса, ни деда с войны. Её штамповали в одном цеху с миллионом таких же, и она в жизни ничего не видела, кроме моего кармана.
— Пустее не бывает, — сказал я.
Лера посмотрела на зажигалку, на меня, на Фину. Фина посмотрела на неё в ответ и кивнула, медленно и уверенно. Как будто сказала: всё правильно, пусть.
— Ладно, — сдалась Лера. — Но если у тебя потом каждое слово будет звучать как вопрос, я тебе ничем не помогу.
— Договорились?
— Не смешно.
Сбоку у «Вектора», под барабаном, открывалась заслонка, за ней была камера величиной с хлебницу, вся в каких-то медных контактах, как внутренности старого телевизора. Фина положила туда зажигалку, ровно, по центру, и пересыпала в специальное корытце третью фракцию, всю, до последней пылинки. Закрыла заслонку. Я повернул барабан на «Режим 3» и дёрнул эбонитовый рычажок.
Снова ничего не заревело. Вместо рёва внутри что-то тяжело и медленно сдвинулось, и «Вектор» издал звук, как гидравлический пресс на заводе, долгое, утробное «хххххх-ДУМ». Щёлкнуло реле, раз, другой, третий. Стрелка «СОПРОТИВЛЕНИЯ МАТЕРИАЛА» даже не дрогнула, лежала на нуле. Зато «ПЛОТНОСТЬ СМЫСЛА» медленно поползла к середине шкалы и застыла.
Запахло палёным пластиком. Остро, противно, как когда в детстве плавишь солдатика на конфорке.
Лампы над барабаном мигнули и погасли. Заслонка сама отщёлкнулась.
Я подцепил зажигалку мультитулом. Она была горячая, как батарея в январе, и выглядела совершенно так же, как раньше: синяя, дешёвая, пустая. Я подождал, пока она остынет до терпимого, и чиркнул колёсиком.
Пламя вышло серым. Не жёлтым, не голубым. Тусклым, бесцветным, почти невидимым, как дымок над асфальтом в жару.
— Ну и? — спросил Толик. — Чё, прикурить можно?
— Подожди, — сказала Лера и вдруг нахмурилась. — Денис?
Она смотрела в мою сторону. Прямо на меня, в упор. И не видела. Взгляд у неё скользил мимо, как скользит взгляд по шкафу, по стулу, по вешалке в коридоре, на которую не обращаешь внимания, потому что она всегда там висит.
— Денис, ты где? — Голос у неё стал тревожным. — Фина, где Денис?
Фина тоже смотрела в мою сторону и хмурилась, наклонив голову. Даже Котя с порога зевнул и отвёл глаза, как от мебели.
Я стоял с зажжённой зажигалкой посреди комнаты и чувствовал себя тумбочкой. Именно тумбочкой, не невидимкой. Я был, меня просто не считали.
Так тётя Зина каждое утро смотрит на банку с Толиком. Вытирает её тряпкой, переставляет, ставит на неё пакет с булочками и ни разу в жизни не заметила, что в банке кто-то есть.
— Лер, — сказал я и погасил зажигалку. — Я тут. Ты меня видишь как этажерку, по-моему.
Она вздрогнула и посмотрела прямо на меня. И увидела. Я понял по глазам.
— Вот чёрт, — сказала она шёпотом. — А теперь вижу. Ты заговорил, и сразу…
— Подожди. — Я чиркнул снова. Серое пламя. — А теперь?
Лера моргнула. Взгляд у неё снова поплыл в сторону.
— Мне кажется, ты на секунду… — Она прищурилась. — Нет, опять. Я знаю, что ты тут. Я просто не могу заставить себя на тебя смотреть. Глаза соскальзывают.
Я сделал шаг. Медленно, нормальным шагом. Она не дёрнулась. Сделал ещё шаг, быстрее, почти подскочил к столу, и Лера сразу же уставилась на меня, а пламя на зажигалке съёжилось, затрещало и чуть не погасло.
— Быстро нельзя, — сказал я, отпуская колёсико. — Видела, как оно задохнулось? И говорить. Я сказал «по-моему, этажерка», и ты меня увидела.
— Ты сказал «по-моему, ты меня видишь как этажерку», — поправила Лера. — Это для тебя сложная мысль. Метафора. Тумбочки метафорами не разговаривают.
— Спасибо за оценку моего интеллекта.
— Это не моя оценка. Это оценка зажигалки.
Я посмотрел на «Крикет» у себя в руке. Пластик ещё был тёплым.
— Правило «Тумбочка», — сказал я. — Пока горит, ты мебель. Медленно ходишь, молчишь или говоришь всякую ерунду. Ускорился или сказал что-то умное, зажигалке конец. Ну, и, наверное, Правилу.
— Не говори умных вещей, — повторила Лера и вдруг засмеялась. По-настоящему, впервые за ночь. — Денис. Ты понимаешь, что мы только что сделали артефакт на основе Толиковой непробиваемой тупости? И что у него