Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

Пистолеты я зарядил, стоя на коленях у крыльца. Руки помнили. Барон, если бы видел, остался бы доволен.

Французы вышли к дому через четыре минуты.

Они не ждали, что двор заперт, и это меня спасло. Тот, кто шёл первым, толкнул створку, створка не поддалась, и он крикнул что-то своим.

— Не стрелять, — сказал я своим тихо. — Ближе. Ещё ближе.

Залп из семи ружей в упор, через щели забора, в тесной улице, оказался страшнее, чем я думал. Двое упали сразу. Остальные шарахнулись за угол.

А потом они полезли всерьёз.

Дальнейшие минуты помню кусками, и куски эти рваные.

Помню, как через забор перевалился солдат, как его ударил колом наш возчик и как я в ту же секунду выстрелил во второго, лезшего следом.

Помню моего Юлиуса, который дрался обломком скамьи, кричал при этом по-немецки и был страшен.

Помню створку, которую вышибли, и штык, полезший в проём. Я отбил его шпагой деда, отбил второй раз и понял, что третьего не отобью. Рябой фельдшер свалил этого штыкового поленом сзади и сказал при этом такое, чего я от него прежде не слыхал.

Второй пистолет я разрядил в упор и после держал его за ствол, потому что пороха взять было негде. А Никитин не отходил от меня ни на шаг и, кажется, вовсе забыл, что у него есть другие обязанности.

Сколько это длилось, не знаю. Мне казалось — полчаса.

После мне сказали, что минут семь.

Свои подошли ко мне с двух сторон разом. Караул от моста и полурота откуда-то сверху, от костёла. Французов взяли в клещи в узкой улице, и всё кончилось так же быстро, как началось.

Я стоял посреди двора, держа шпагу деда в правой руке и пустой пистолет за ствол в левой, и меня трясло, и остановить это я не мог минуты три.

Потом обернулся к дому.

Стены целы, окна целы, дверь не тронута.

Три сотни моих людей оставались внутри, на своих местах, и большинство даже не поняло толком, что произошло во дворе.

— Все живы? — спросил я, когда голос вернулся.

— Двоих поцарапало, — доложил Никитин, дыша, как загнанный. — Возчику плечо распороли. Юлиусу ухо.

— Юлиус, покажи ухо.

Немец показал ухо и осведомился по-французски, могу ли я зашить его так, чтобы девицы в Дерпте ничего не заметили.

И вот тут мы все засмеялись и смеялись, кажется, слишком долго.

А потом я вытер шпагу, поставил её в угол и пошёл работать, потому что во дворе стояли четыре подводы, приехавшие, покуда мы дрались.

* * *

Павла привезли в шестом часу, когда начало темнеть.

Я узнал о том заранее, потому что рябой, разбиравший подводу, вдруг замолчал на полуслове и позвал меня по имени, а не по званию.

Он лежал на соломе, серый, с закруткой на бедре, наложенной высоко и правильно. Мундир на нём разрезали. Правое бедро ниже середины было разворочено, и сквозь кровь я увидел то, что и ожидал увидеть по цвету и по положению ноги.

Кость перебита. Раздроблена пулей, с осколками.

— Живой, — сказал он мне сквозь зубы. — Не радуйся.

— Молчи.

Я работал руками и считал глазами. Закрутка стоит уже треть часа, значит, наложили сразу. Нога ниже перелома тёплая, пальцы шевелятся, жила на стопе бьётся. Крови он потерял много, но не столько, чтобы уже уходить.

— Кто вязал?

— Мои, — выдохнул Павел. — Носильщики. Как ты учил. Я им сам орал, чтоб не таскали, а вязали и клали за плетень.

Полковой лекарь, приехавший с той же подводой, подошёл и заглянул мне через плечо.

Немолодой, усталый, с руками по локоть в чужой крови. Человек, который в этот день сделал больше, чем я.

— Отнимать, — сказал он. — Выше колена. Нынче же, покуда он в силах.

И по всем правилам этого века он был прав.

Раздробленное пулей бедро в декабре шестого года означает одно, и я это знал не хуже него. Через три дня начнётся гниль, через пять — антонов огонь, через неделю человека не станет. Отнять ногу нынче — значит дать ему случай. Всякий лекарь в этой армии сделал бы то же самое, и сделал бы правильно.

— Не отнимаем, — сказал я.

Лекарь перевёл взгляд с меня на Павла и обратно.

— Вы его знаете?

— Это мой брат.

— Тем более отнимайте, — сказал он жёстко. — Или дайте мне. Вам нельзя.

И вот тут он попал в самое больное, потому что был прав второй раз подряд.

Родню не оперируют. Это правило моего века, и держится оно не на суеверии. При родном человеке у лекаря дрожат руки, и он делает две вещи, каждая из которых убивает. Он тянет, когда надо резать. И режет меньше, чем надо, потому что жалеет.

Я стоял над братом и чувствовал всё это в себе целиком.

А ещё я знал то, чего не знал ни один человек в этом доме. Что раздробленную кость можно сложить и удержать. Что кровь останавливают перевязкой сосуда, а калёное железо тут ни к чему. Что рану можно вычистить и промыть известковой водой. Что у меня есть эфир, а у него есть время.

И что ежели я отдам его этому усталому честному человеку, тот отнимет ногу, и Павел будет жить.

Одноногим капитаном при московских складах.

— Слушайте меня, — сказал я громко, так, чтобы слышали все в комнате. — Оперировать буду я. При свидетелях. Счёт дыхания ведёт Алексей Степаныч Никитин, и у него есть право остановить меня в любую минуту, ежели он увидит, что я тяну или что у меня дрожит рука. Алексей, ты понял?

Никитин побледнел.

— Михайло Алексеевич…

— Ты понял?

— Понял, — сказал он. — Остановлю.

— Вслух повтори, при всех.

— Остановлю, — повторил Никитин громко. — Ежели рука дрогнет, остановлю и доделаю сам.

Полковой лекарь выслушал нас и вдруг снял шапку.

— Господи, — сказал он. — Нет, я останусь поглядеть.

Дальше пошла работа, и я расскажу о ней коротко, потому что в ней не было ничего, чего я не делал прежде.

Мыли руки в известковой воде, все трое, по локоть, с щёткой. Эфир я отмерил сам, последнюю склянку. Никитин сел у изголовья с часами и начал счёт.

Я снял закрутку под пальцем, нашёл сосуд и перевязал его шёлком выше