Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

— Правда.

— Ишь. — Павел покрутил головой. — А отец, когда тебя к Бутурлину спроваживал, писал мне, что младший наш пропадает и что он его от греха убрал в чужие руки. Я тогда посмеялся. Думал, ну, повеса, известное дело.

— Я и был повеса, — сказал я. — Пока не взялся за ум.

— Оно и видно, что взялся.

Я обернулся к нему и задал вопрос, который откладывал два дня.

— Павел. А теперь скажи мне про себя. Гарнизон. Ты ведь там сидел. Как так вышло? Почему здесь оказался?

Он долго молчал, и я уже думал, что не ответит.

— А вот так и вышло, — сказал он наконец. — Я, брат, начинал не в гарнизоне. Или ты запамятовал? Я в поле начинал, в полевом полку, прапорщиком, и шёл я хорошо.

— И что же?

— А то, что Павел Петрович случился.

Павел Первый. О нём я здесь уже наслышался достаточно, и добрым словом его поминали редко.

— Я в караул заступил на разводе, и мундир у меня был не по новой форме. Шляпа не та, — хмыкнул брат. — Не успел справить, три дня как пришёл приказ, да и денег не было. Государь ехал мимо. Увидал. — Павел усмехнулся. — Я, брат, до сих пор помню его лицо. Он не кричал даже. Он пальцем показал и сказал два слова.

— И тебя выключили из полка.

— Из полка выключили, из службы не выключили, спасибо и на том. Определили в гарнизон, в Москву, и велели служить. Мне тогда было чуть меньше, чем тебе сейчас. И я полагал, что это всё на год-два и что после разберутся.

— И что в итоге? Эту историю ты мне никогда не рассказывал.

Судя по реакции Павла, это была чистая правда. Видать, прежний Михайло с братьями особо и не разговаривал.

Павел отхлебнул и ответил:

— Не разобрались. Государя не стало, пришёл новый, а я уже сидел в гарнизоне четвёртый год, женатый, с ребёнком. Из гарнизона в поле просто так не берут, туда надо проситься, а чтобы проситься, надо было ехать в Петербург, хлопотать и кланяться. А у меня жена, служба и жалованье. Ну и просидел все эти годы при складах, караулах да рекрутских партиях. Никого не убил и никого не спас.

Теперь я наконец понял, отчего отец замолкал всякий раз, когда речь заходила о Павле.

Отец наш, Алексей Петрович Салтыков, воевавший с турками, ни разу в жизни не попрекнул сына за то, чего тот не выбирал. Он просто замолчал. И это молчание Павел, судя по рассказам, которые я слышал, воспринимал хуже ругани.

— А почему теперь? — спросил я.

Павел уставился в огонь.

— Письмо от Андрея. В сентябре. — Он усмехнулся кривовато. — Пишет он мне, брат, вот что. Что младший наш, Михайла, едет к армии с главным инспектором. Сам просился. Не по службе, а по охоте. — Он повернулся ко мне. — И вот сижу я, читаю. И думаю, как же так… Я капитан, я столько лет вожу рекрутов и считаю тулупы на складе. А младшему двадцать пять, он лекарь, ему на войну не надо вовсе, и он едет! И тут я, брат, встал и пошёл к полковому командиру.

— Так просто?

— Так просто. Партию как раз собирали, семьсот душ, вести к армии, а вести некому. Я и вызвался. Довёл, сдал, а назад не поехал. Пошёл в штаб и попросился в действующий полк, и меня взяли, потому что офицеров не хватает, а капитан гарнизонной службы всё равно капитан.

— Отцу писал?

— Написал. Уже отсюда. — Павел помолчал. — Три строки. Что перевёлся в действующий полк и что с полком иду в Польшу. Ответа ещё не было.

Я смотрел на своего второго брата, которого не видел ни разу в двух жизнях, и вдруг понял простую вещь.

Всё, что я сделал за этот год, я делал для чужих людей. Для барона, для больницы, для государыни, для армии, для тех восьмидесяти шести в этой риге. А вот этот человек с отцовским лицом бросил сытую службу и пошёл под пули из-за одной строки в письме брата.

Про меня.

— Павел. Ты дурак, — сказал я.

— Я знаю, — согласился он с удовольствием.

— И отец тебе ответит.

— Может, и ответит. — Он завинтил фляжку. — Знаешь, что я тебе скажу, брат? Мне теперь всё равно, ответит он или нет. Я вчера на этой дороге час простоял и роту не растерял. Мне тридцать с лишним, и я вчера первый раз в жизни делал своё дело. Первый раз, понимаешь?

Я хотел ответить.

В эту минуту в ригу вошёл Никитин, и лицо у него было такое, что я поднялся раньше, чем он открыл рот.

— Михайло Алексеевич. Курьер от главного инспектора. Велено сниматься нынче же.

— Куда?

— Вперёд. — Никитин сглотнул. — Говорят, армии сходятся. Будет большое дело.

Курьер ждал во дворе верхом и слезать не стал.

— Пакет от главного инспектора. Ответа не надобно, велено только расписаться.

Я расписался под фонарём и сломал печать тут же, не отходя.

Бумага была короткая, писанная рукой его писаря, и оттого казённая у меня в пальцах до последней буквы. Подвижному лазарету, состоящему под начальством лекаря Салтыкова, немедля сняться с занимаемого места и следовать к городу Пултуску на реке Нарев, куда стягиваются корпуса армии. Место для лазарета указано при переправе. Прибыть надлежит к тринадцатому числу.

Внизу, уже своей рукой, Виллие приписал четыре слова.

«Берите всё. Будет много».

Я перечёл их дважды и понял, что эти четыре слова весят больше всей остальной бумаги.

— Алексей! Буди всех. Снимаемся нынче же.

Никитин не спросил, куда и зачем. Он спросил другое.

— За сколько, Михайло Алексеевич?

— За три часа.

Он поглядел на ригу, где лежало сорок человек, на две печи, на котлы, на разложенный инструмент, потом на меня.

— Тогда я начинаю с тяжёлых, — сказал он и пошёл.

Три часа эти я запомню. Мокрый снег, темнота, фонари, ругань, скрип. Тридцать двух человек на подводы, каждого закрепить и каждому проверить повязку, потому что тряска рвёт то, что зашито. Восьмерых