Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

— Благодарю, Аким Петрович. Только подпишу я после.

— После чего?

— После того, как погляжу.

Сушков задрал голову к небу.

— Сударь, оно, конечно, ваше право. Только к вечеру дождь, а у меня холст на подводах. Разгружать надо нынче.

— Тогда начнём немедля, — сказал я. — Господин поручик, прошу вас постоять свидетелем. Алексей Степаныч, ножницы и весы.

Мы вскрывали четыре часа.

Холст я мерил, рвал и глядел на просвет. Из двадцати кип восемнадцать были добрые. Две оказались редкими, с такой ниткой, что бинт из неё расползётся на второй перевязке, а по ведомости обе шли высшим сортом.

Корпия мне понравилась, только в трёх мешках сверху лежала хорошая, а ниже серая, с сором.

Спирт я пробовал на вес и на огонь, и три бочонка из десяти дали такое слабое пламя, что Никитин не сдержал смешка.

Сушков стоял рядом всё это время и не мешал. Когда я закончил и назвал числа, он вздохнул.

— Что ж, бывает. Обоз большой, недосмотрели. Спасибо, сударь, что указали. Вы уж подпишите общее, а эти две кипы мы вам после заменим, честное слово.

— Не выйдет. — Я взял перо. — Я подпишу восемнадцать кип, семь мешков и семь бочонков, вот так и запишем, при свидетелях. Остальное отправляется обратно с моим актом.

— С актом… — Сушков сделался немного печальнее. — Михайло Алексеевич, голубчик. Позвольте я вам по-отечески скажу, вы человек новый. Ежели вы станете писать акты на всякую кипу, обозы к вам ходить перестанут.

— Перестанут?

— Не перестанут, — мягко поправился он. — Замедлятся. Дорога, распутица, то, сё. И выйдет, что у вас в лазарете ни холста, ни спирта, а вы формально правы. Правота, сударь, раненого не перевяжет.

Вот это был удар в самое больное, и я на секунду им залюбовался, потому что человек знал, чем брать лекаря.

— Аким Петрович. Вы мне угрожаете?

— Помилуйте! — Он прижал руку к груди, и, кажется, совершенно искренне. — Я вас предупреждаю. Я двадцать лет при обозах, я всяких видал. Тут война, а не аптека. Тут всё немножко не такое, каким должно быть, и все это знают, и все как-то живут.

— Я знаю, как с этим жить, — сказал я. — Пишем акт, отправляем негодное назад, а вы мне нынче же везёте замену из виленского склада, и везёте вы её быстро, потому что в акте будет стоять, что задержка по вине поставщика. И тогда замедляться будет невыгодно вам, а не мне.

Сушков оглядел меня уже другими глазами.

— А вы, стало быть, считать умеете.

— Умею. Это, Аким Петрович, единственное, что я умею по-настоящему.

Он ушёл, а через час вернулся ко мне. Один, с пустыми руками, и заговорил уже совсем другим голосом.

— Михайло Алексеевич. Сколько?

— Простите?

— Ну полно. — Сушков поморщился. — Все так делают, и никто от этого не умирает. Вы человек молодой, жалованье лекарское известно какое. Назовите цифру, и я вам её привезу нынче же, и мы с вами год проживём душа в душу.

Я вспомнил третье правило Виллие и сделал ровно то, что он велел.

Взял чистый лист, обмакнул перо и стал писать.

— Что это вы? — насторожился Сушков.

— Записываю. Число, час, место. Комиссионер Сушков Аким Петрович предложил лекарю Салтыкову деньги за подписание акта на негодный припас. Суммы не назвал. — Я поднял голову. — Хотите, назовите, я впишу.

Сушков молчал долго.

— Не надо, — сказал он наконец.

— Тогда так и оставим. Всего доброго, Аким Петрович. Замену жду завтра.

Он вышел, и я понял, что первый выстрел сделан и что теперь у меня в этой армии появился настоящий враг, а не покойный.

Но иначе я поступить не мог. Пусть меня считают кем угодно, но тут моя личная война. Я не могу позволить кому-то обкрадывать русскую армию.

Может, я и не могу положить с десяток французов.

Зато в моих силах сохранить здоровье солдат.

Этим я и занимаюсь.

* * *

Павел пришёл ко мне вечером того же дня, принёс фляжку и объявил, что нынче мы наконец поговорим.

Сели мы в углу риги, у печи, на двух ящиках. В риге лежало сорок человек, и в ней было тепло, и пахло известью и корпией.

— За знакомство, — сказал Павел и отхлебнул первым. — Дожили, брат. Сколько лет живём на свете и знакомимся в польской грязи. Мы ж с тобой толком ни разу в жизни и не общались. Так лишь… Урывками!

Я отхлебнул тоже. Во фляжке был скверный местный спирт, разведённый водой.

Сделал один глоток и больше не стал. Поддержал брата, но дальше пил только воду.

— Рассказывай, — сказал я. — Про всё. Я о тебе давно ничего не слышал. Давай хоть вспомним былые времена! Ты расскажешь о себе, а я о себе.

И он рассказал.

Я слушал внимательно. Павла расспрашивать было легче, чем Андрея или отца: ему самому хотелось вспоминать.

Рассказал он про дом в Замоскворечье, где я, по здешней истории, рос. Я его не помнил вовсе и слушал теперь, как про чужое. Про сад с яблонями, которые отец сажал сам. Про то, как Андрей мальчишкой был занудой и переписчиком, и как за это ему доставалось от обоих младших.

Рассказал мне и про жену. Женился он в двадцать три года на Марье Сергеевне, дочери московского чиновника.

Моим вопросам он вовсе не удивлялся. Либо отец, либо Андрей — кто-то уже доложил ему, что я с памятью не дружу. А потому разговор у нас пошёл просто.

— Двое, — сказал Павел. — Мальчик и девочка. Мальчику восемь, назвали Алексеем, в честь деда. Девочке пять.

— Как звать?

— Аннушка. — Он помолчал. — Она, брат, на тебя похожа. То есть на отца, стало быть, и на тебя. Я как тебя вчера при свете увидал, так и обмер.

— Забавно. Я подумал о том же. Стало быть, мы оба на отца похожи.

Но всё же больше всего, по моему мнению, на Алексея Петровича похож Андрей. Этот прям-таки вылитый отец!

Павел поболтал фляжкой и добавил:

— А ты, я слышал, в Петербурге прославился. Андрей