От Смоленска до Москвы - Андрей Николаевич Савинков
Я хотел было развить мысль, объяснить про важность создания исторического мифа, про то, что помнят люди не тех, кто реально был велик делами, а тех, кто смог сохранить для потомков свой след в истории, но… Решил, что смысла в этом нет, поэтому перешёл сразу ко второму пункту.
— Теперь второе дело. Тут без всяких шуток, всё сказанное сейчас должно остаться только между нами, и нарушение тайны я буду воспринимать как прямой ущерб себе. Со всеми вытекающими последствиями.
Книжник мгновенно подобрался, отставил в сторону чашку с «чаем» и принял позу готовности «внимать».
— Понял, ваша королевская милость, — дополнительно подтвердил он свою готовность вслух.
Я встал, прошёлся по тесному шатру, собираясь с мыслями. Вот тут начиналось самое тонкое.
Дело было дрянь. Махнул рукой Лукичу, чтобы тот сидел, просто мне нужно было собраться с мыслями, а на ногах это всегда делать было как-то проще.
Пока Жолкевский был «в строю», вся цепочка тайной дипломатии с Москвой шла через него. Именно гетман вёл тайную переписку с боярами, он знал, кто там за кого, кто колеблется, кто готов целовать крест Владиславу. На кого нужно надавить, кому пообещать деньги или должности, кто потенциальный союзник, а кто — принципиальный враг.
А теперь Жолкевский лежал с пулей в животе, и вместе с ним обрывались все мои потенциальные связи в русской столице. Их нужно было прямо сейчас формировать с нуля, иначе вместо торжественного въезда в Кремль под бой колоколов можно получить запертые ворота и осаду.
А там, глядишь, и русские полки, перешедшие мне на службу, обратно переметнутся — доверять им безоговорочно было бы в такой ситуации большущей глупостью, — а то и вообще в спину ударят, что тогда?
Нет, мне кровь из носа нужен был свой — пусть и условно, понятно, что совсем своих у меня там быть не могло — человек, который обеспечит правильную встречу и презентацию местным «нашего кандидата».
А те же поляки, что приставлены ко мне отцом, — даже незаменимый Казимир, который пока выполнял и обязанности «секретариата», — для такого дела не годились совершенно. Они очевидно служили Сигизмунду, а не королевичу, и моя собственная игра — игра, в которой я всё же хотел стать в Москве не отцовской марионеткой, а самостоятельным государем, — им вряд ли понравится.
Сильно в этом сомневаюсь, очень сильно.
Я подошёл к сундуку, достал оттуда бумагу, писчий прибор и поставил всё это перед Лукичем.
— Мне нужно написать письмо, — сказал я, садясь обратно в кресло. — В Москву. Князю Фёдору Ивановичу Мстиславскому. Главе Боярской думы.
В моей истории он впоследствии стал главой так называемой «Семибоярщины» и являлся одним из идеологов приглашения Владислава на престол. Во всяком случае, именно в этом качестве он попал в учебники, как уж там было на самом деле — это, конечно, вопрос отдельный.
Замечал я уже кое-какие нестыковки между тем, что имелось у меня в памяти, и тем, что реально происходило вокруг. И тут тоже имелось как минимум три объяснения: я мог помнить неправильно, неправильно могли описывать события хронисты или эта реальность была не точной копией моей.
В любом случае установить тут истину пока возможности не представлялось, поэтому я старался о высоких материях не думать и не нервничать понапрасну, благо поводов понервничать и так хватало с избытком.
— О чём же письмо, ваша королевская милость? — Книжник чуть приподнял брови и нахмурился.
Это вам не летопись писать, за такие фокусы в просвещённом XVII веке можно и случайно головы лишиться. Понятно, что сына Сигизмунд простит, только пожурит немного, тем более королевичу всего пятнадцать, всегда можно на юность списать любую глупость, а вот исполнителям может достаться по полной.
Вплоть до «высшей меры социальной защиты», тут это вообще легко, как высморкаться.
— О самом важном деле — о власти. — Смысла скрывать что-то не было, да и, если честно, мне крайне не хватало толкового человека, с которым бы имелась возможность хотя бы относительно откровенно обсуждать свои планы.
Вроде бы с Жолкевским у нас «искра» проскочила, но теперь он, даже если выживет, то ещё очень долго не сможет играть ту политическую роль, которую играл до ранения.
— Дмитрий Шуйский в плену, армии его больше нет, в Москве со дня на день всё полетит в бездну, царь, скорее всего, не удержится на престоле. Кому-то придётся решать, что делать дальше и кто сядет на трон следующим, и я хочу, чтобы среди имён, которые там назовут, прозвучало моё. Письмо должно быть таким, чтобы как минимум завязать тайные переговоры. Установить связь.
Книжник медленно вдохнул… И выдохнул.
— Дозвольте говорить прямо, ваша королевская милость? — После короткого раздумья ответил выпускник Падуанского университета.
— Затем и позвал тебя, чтоб говорил прямо, — я сделал приглашающий жест рукой и ещё раз взял со стола булаву Шуйского. Что-то всё-таки в этом символе власти было такое… Притягательное.
— Письмо это — оно ведь не от имени короля Сигизмунда пойдёт. — Иван Лукич смотрел на меня очень внимательно, явно пытаясь поймать оттенки моего настроения.
Даже интересно, кого он перед собой сейчас видел: юнца, которого можно использовать в своих целях, или всё же фигуру, на которую можно сделать ставку. Впрочем, в данный конкретный момент это не так важно, главное, чтобы дело делал, советы толковые давал и когда нужно держал язык за зубами.
— Оно пойдёт от вас. Лично. И, как я разумею, без ведома тех панов, что при вас состоят.
— Соображаешь, — кивнул я. — Именно так. И именно поэтому я зову тебя, а не своего польского секретаря. Это останется между нами.
А доставить его должен был всё тот же Фёдор Оболенцев, который после того, как выполнил мой наказ и подал сигнал тревоги, ещё два дня слонялся по лесам, чтобы случайно польским разъездам не попасться на глаза, и потом вышел к лагерю совсем с другой стороны.
Забавно было наблюдать, с какой опаской мой «подсыл» возвращается, он явно держал в уме вариант, когда его тут вместо выплаты обещанной премии в сотню злотых тут же и прикончат потихоньку, чтобы тайну не слишком удачного начала битвы при Клушине и похоронить на месте.
Но нет, такими людьми, которые умеют проявлять смекалку, да ещё и повязаны теперь кровью, разбрасываться мне было не с руки, их банально и так была большая нехватка.
Так что теперь Фёдору Иванову сыну Оболенцеву лежала дорога дальняя на восток, в стольный град Москву.
Но сначала письмо нужно было написать.
— Тогда писать надо с