Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

Келлер скривился, будто разом съел целый лимон.

— Да разве я когда лез вперед других, Иван Федорович?

Взгляд Келлера был красноречивее любого ответа.

— Шутки шутками, Вассили, а твою просьбу насчет грамоты я помню, — уже серьезно сказал Келлер. — В дороге учиться неудобно. Но как встанем на новом месте, я найду тебе, по чему учиться. Не волнуйся, об этом я позабочусь.

— Спасибо вам, Иван Федорович, и за ланцет, и за флягу. Могу я надеяться, что наш разговор останется только между нами?

— Само собой, Вассили, — Келлер кивнул. — Я не из болтливых, и твоя тайна останется при мне.

— Премного вам благодарен, Иван Федорович.

— Да пустое, Вассили, — отмахнулся Келлер.

Я сложил холст и ромашку в сумку. Флягу я сунул на самое дно, от греха подальше.

* * *

— Чтоб немец тебе свою флягу отдал, да еще с вином? — Кузьма недоверчиво уставился на меня.

— Отдал, Кузьма, и учет за мной завел, — серьёзно ответил я.

Кузьма покачал головой и сел рядом со мной на лавку.

— А я-то думал, что немец тебя с твоим набором и слушать не станет.

— Я ж тебе еще тогда говорил, что немец добреет, когда видит пользу. Вот он и подобрел.

Весь вечер в избе шумели. Мужики увязывали узлы и спорили, кому в каких санях ехать. Кто-то сушил у печи портянки в дорогу, и от них по избе тянуло сыростью. Кто-то в третий раз перекладывал свой нехитрый скарб.

Бурый увязал свой узел раньше всех и теперь поучал соседей, как лучше уложить сани.

— Только печь тут обжили, и опять в дорогу, — проворчал Кузьма.

Я и сам успел привыкнуть к этой избе. Тут уже знал каждого на соломе по голосу и по кашлю. А какой будет новая изба и будет ли она вообще, сказать не мог никто.

Я одолжил брусок у Колотухи, а заодно выпросил у него щепоть соли. Кашевар отдал все неохотно и велел вернуть брусок до рассвета. Соли в обозе было мало, и щепоть он отсыпал скрепя сердце.

Я смочил брусок водой и стал медленно водить по нему лезвием под одним наклоном. Кузьма подсвечивал мне лучиной и боялся лишний раз вздохнуть.

Точить ланцеты меня никто не учил, тупое лезвие я всегда просто менял на новое. Я держал наклон по наитию и то и дело пробовал кромку на ногте.

— Ты, Васька, точи-точи, да палец не отхвати, — подал голос Бурый. — А то сам себе лекарем станешь.

— Не отхвачу, Бурый. Пальцы мне еще пригодятся. Кто ж тебя до конца вылечит?

Бурый пожал плечами.

— То-то же, — хмыкнул я.

Наконец светлая полоска на кромке пропала по всей длине. Я провел лезвием по руке, и ланцет начисто снял волоски.

— Вот это я понимаю, инструмент, — уважительно протянул Кузьма.

— Теперь он хоть под рукой будет, а не у немца в погребце.

Я разложил все добро на лавке и стал укладывать сумку по порядку. Ланцет в футляре решил класть последним, чтобы он лежал сверху.

Разорвал холст Келлера на узкие ленты и скатал их в тугие валики. Кузьма держал свободный конец и следил, чтобы валик не перекосило.

Для жгута Кузьма выпросил у возницы обрывок сыромятного ремня от старой упряжи. А короткую гладкую палку к нему мне обстругал Бурый.

— Палка-то тебе зачем? — Кузьма повертел ее в руках. — Ремень и так затянуть можно.

— Руками так туго не затянешь. Перетянешь руку выше раны, сунешь палку под ремень и крутишь, пока кровь не встанет.

Я уложил на дно флягу и мешочек ромашки от Келлера. Кузьма принес пучок хвои из сеней, где лежал запас на отвар для избы. Потом он насыпал мешочек золы прямо из печи и долго выбирал угольки.

Соль Колотухи, завернутую в тряпицу, я положил рядом с золой.

— Соль-то в сумке на что? — удивился Кузьма.

— На промывку. Щепоть на кружку теплой воды, и рану есть чем промыть, где ни встанем.

По уму нужен был гипертонический раствор, крепкий соляной, вроде того, что помог тогда есаулу. Только соли на него уходило много, а она здесь была на вес серебра. На весь шпиталь нужны были запасы побольше и слово начальства. Рано или поздно я к этому дойду, а пока приходилось обходиться полумерами. Лучше, чем ничего.

Тут в избу зашла Аксинья за грязным холстом. Она подхватила с пола узел, глянула на мой набор на лавке и покачала головой.

— Иглу с ниткой возьми, служитель, — она сунула мне в ладонь моток суровой нитки с воткнутой в него иглой. — Вдруг кого в дороге зашить придется.

Игла оказалась здоровенной и слегка кривой, с широким ушком, такой только овчину шить. Я вытащил её, размотал виток и потер нитку в пальцах. Та была под стать игле: толстая, лохматая, да ещё и с узелками. Протянешь такую сквозь живое мясо — она края раны как пилой разворотит.

— Спасибо, Аксинья. Правда, такой веревкой только мешки с овсом латать, но на худой конец и она сгодится.

— Другой нету, — фыркнула она, перехватывая узел с тряпьем. — Наш немец ею шьет и не жалуется. Ишь, разборчивый какой сыскался.

— Оттого у него раненые под иглой так и орут, — вздохнул я. — Ладно, не ворчи. Лучше глянь в чулане огарок восковой, как время будет. Надо бы эту пеньку натереть, чтобы глаже стала.

— На ночлеге в сундуке гляну, сейчас уж все увязано, — уже спокойнее отозвалась она от порога и вышла.

Я спрятал моток в суму. Нормальной нити для швов, тонкой и гладкой, здесь было не достать. Никто о том, сколько гноя собирает в ране лохматая нитка, даже не думал. Этим тоже предстояло заняться, и чем раньше, тем лучше.

Напоследок я сунул в сумку пяток чистых бирок, на случай, если много раненых привезут разом. Сюда бы еще хоть пачку аспирина, а о прочем и мечтать было нечего. Да только и аспирина в таких условиях не добыть.

— Васька, а саму сумку-то тебе тоже немец выдал? — робко спросил Кузьма и покосился на мой набор.

— Жена старосты подарила, сама шила.

— Выходит, мне такой и не видать? — Кузьма вздохнул. — Я ведь тоже за полотном к немцу бегаю. А он всякий раз ворчит, что много беру.

— Иван Федорович обещал подумать, как завести такие сумки всем служителям, — ответил я. — Глядишь, в лагере и тебе выдадут.

— Ты, Васька, не шутишь? — просиял Кузьма. — Да я ж тогда хоть