Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— И ремень, и золу. Без золы ты ко мне и не подходи.

— Да мне твоя зола уже вот где сидит! — Кузьма со смехом чиркнул ладонью по горлу.

Перед сном я пошел глянуть новых, что лежали у нас в сенях.

На соломе там устроились трое из нового обоза. Драгун сидел у самой двери, так и не сняв ботфортов, и баюкал перевязанную руку. Повязка на ней вся промокла.

Я размотал повязку. Рана на предплечье была резаная и ровная, от палаша, и кровь уже почти унялась.

Края раны сходились хорошо. Я промыл ее теплой водой и наложил чистый холст из своей сумки.

— Где это тебя так? — спросил я, затягивая узел.

— Да вчера, на дороге, — драгун поморщился. — Шведы налетели из ельника, с десяток всадников, и кинулись прямо на сани с ранеными.

— Чего ж им от раненых надо было?

— Кто их знает, служитель, — он пожал здоровым плечом. — Офицер наш говорил, языка хотели взять. А может, просто пограбить.

— И как же вы отбились?

— Охрана отбилась. Двоих наших порубили, а шведы ушли обратно в лес, и следа не оставили.

Выходило, что шведские разъезды ходили где-то рядом, а нам выступать на рассвете. Я прикинул, сколько моих лежачих сможет хотя бы сползти с саней, если начнется стрельба. Таких набиралось совсем немного.

Я вернулся в избу и подсел к обмороженному.

Он лежал тихо и смотрел в потолок. После отравления сил у него почти не осталось. Дорогу по морозу он мог и не пережить. Похоже, он и сам это понимал.

— Поедешь в моих санях, братец, — сказал я, чтобы его приободрить. — Будешь у меня на глазах всю дорогу.

— Спасибо тебе, Васька, — тихо сказал мужик и сжал мою руку. — Доживу, век не забуду.

Прохор пришел к кашляющему уже затемно. Он мельком глянул на мою сумку, но ничего не спросил.

Обычно Прохор лез с расспросами по любому поводу, и его молчание мне не понравилось.

Я положил сумку себе под голову и наконец лег.

* * *

Еще затемно я вернул брусок Колотухе. Кашевар придирчиво оглядел его и первым делом увязал на свои сани новую кадку.

Вся деревня вышла провожать обоз.

Рассвет выдался морозный и серый, и над упряжками стоял пар от лошадиного дыхания. Сани с ранеными вытянулись по улице, и деревенские стояли вдоль оград. Солому в сани постелили свежую, а под нее староста сунул узелок сухарей.

Староста подошел к нашим саням сам. Он шагал прямо и уже не берег спину.

— Не рано ли без опаски шагаешь? Я ж велел спину поберечь, — сказал я.

— Как новая, служитель! Не поминай лихом.

Жена старосты перекрестила наши сани, а сын махнул шапкой. Даже ворчливый кузнец, у которого я брал уголь, вышел из кузни и кивнул мне.

Совсем недавно деревня шла к нам толпой из-за штофа, а теперь провожала всем миром.

Аксинья с прачками устроилась на санях с холстом и уже командовала, куда что класть.

Впереди обоза ждали солдаты, что пришли с новыми ранеными. Их было десятка два, в епанчах поверх кафтанов, с фузеями за спинами. Командовал ими капрал, сухой жилистый мужик с хриплым голосом.

Я подошел к капралу, пока возницы разбирали вожжи.

— Сани с ранеными бы в середину поставить, капрал. Третьего дня шведы по ним и били.

— Не учи ученого, — капрал хмуро глянул на меня. — Середина и так ваша, а мои ребята пойдут спереди, сзади и по бокам. — Он повернулся к своим солдатам. — Трогай, ребята, засветло надо до ночлега дойти!

Сани поползли из деревни. Обмороженный ехал со мной, укрытый тулупом до самого носа. Рядом с нашими санями шагал рябой солдат из охраны с фузеей на плече.

— Ты, что ли, тот служитель, что старосту на ноги поставил? — спросил он.

— Он самый. А ты откуда знаешь?

— Да вчера вся деревня про то гудела, — солдат ухмыльнулся. — Ты б и мне чего вправил. Я эту фузею с плеча на плечо таскаю, аж шею свело.

— Шею тебе вправим на привале. А до привала еще дойти надо.

— Это верно. Третьего дня вон чуть все на дороге не полегли, кабы не отбились.

— И много их было, шведов-то?

— Мы их и сосчитать не успели. Налетели, постреляли и ушли. На лошадей, видать, позарились. Думали, при раненых охраны считай что нет, можно даром поживиться. А как мы огрызнулись, так и отстали.

Солдат говорил о налете спокойно.

— Ты, я гляжу, и фузею на ходу под рукой держишь.

— А как же. Она у меня одна на все про все.

— А долго нам до Минска добираться?

— Как дорога позволит. — Солдат глянул вперед, на голову обоза. — Довезем вас до лагеря, там уж спокойнее будет.

— А ты сам там бывал?

— Не довелось. Это капрал наш рассказывал.

Мне хотелось ему верить. Только до лагеря, конечно, еще требовалось доехать, а дорогу эту надо было пережить.

Обмороженный высунул нос из-под тулупа.

— Васька, а в лагере, поди, тоже капустой кормят? — спросил он с тревогой.

— Кормят. Только теперь я сам в каждую кадку загляну.

К полудню мы миновали сгоревшую деревню. От нее остались одни печные трубы. Снег вокруг них посерел от золы, и ни одна собака не залаяла нам вслед. Я невольно искал глазами людей. Никого не было, только из снега у одной трубы торчал обгорелый ухват.

— Это что ж, шведы так пожгли? — тихо спросил обмороженный из-под тулупа.

— А шут его знает, — отозвался Бурый с соседних саней. — Может, шведы. А может, сами мужики спалили да ушли, чтоб шведу ни зернышка не досталось.

Я отвернулся и больше на трубы не смотрел.

Солнце тем временем пригрело, и снег под полозьями стал сырым и тяжелым. На привале я первым делом обошел наши сани. Холод быстрее всех пробирал лежачих, потому что они не шевелились. Мужики грызли сухари от старосты, не вылезая из саней.

У обмороженного портянки отсырели, и пальцы на ногах были ледяные. Я перемотал ему ноги сухими обмотками из его же узла и подоткнул солому.

— Служитель, долго ты там возиться будешь? — крикнул капрал. — Засветло до ночлега не дойдем!

— Дойдем, капрал. А отморозим ему ноги, так в лагерь калеку привезем. Ты что, такой судьбы товарищу хочешь?

Капрал выругался, но торопить больше не стал. Потом подошел и сам подоткнул солому с другого бока. Видно, капрал и сам не первый год возил раненых.

На том же