Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— А ты, служитель, батю не покалечишь? — парень загородил отца плечом.

— Хуже ему станет, если мы тут будем стоять, — ответил я. — Бери отца под одну руку, а мать пусть берет под другую.

Парень помедлил, но послушался. Баба поставила миску на стол и подхватила мужа с другой стороны.

— Поднимайте его. Ставьте спиной ко мне.

Староста застонал сквозь зубы, когда его подняли с лавки.

— Теперь разгибайте, — велел я. — Медленно, без рывков.

Жена с сыном потянули старосту за плечи, и он понемногу выпрямился. По лбу у него катился пот.

Я встал вплотную к его спине и просунул руки ему под мышки. Потом сцепил ладони у старосты на затылке.

— Голову чуть вперед наклони. Вот так, хорошо. Сейчас я буду тебе спину править, — сказал я ему в самое ухо. — На счет «три» просто повиснешь у меня на руках.

— Как же я повисну, коли спина не гнется? — испугался староста.

— Обмякни, как мешок с овсом, и все. Остальное уж моя забота.

— Ой, батюшки, шею ему свернешь! — ахнула жена старосты.

— Не сверну, хозяйка. Держите его крепче, оба.

Баба перекрестилась на лампадку в красном углу и зажала рот ладонью.

— Раз. Два. Три!

Староста обмяк и повис на моих руках всей тяжестью. Я приподнял его так, что ноги оторвались от пола.

Потом я резко пригнул ему голову вперед.

Староста вскрикнул, и в спине у него громко хрустнуло. Позвонки растянулись и отпустили нерв.

Баба всхлипнула. Я осторожно опустил старосту на пол и разжал руки.

Староста постоял, прислушиваясь к своей спине. Потом медленно, с опаской, набрал полную грудь воздуха.

— Господи, — прошептал он. — Дышу ведь! Отпустило!

Он осторожно повел плечами, потом еще раз, уже смелее, и обернулся ко мне.

— Ты ж меня, служитель, с того света вытащил. — Староста хотел поклониться в пояс, но охнул и только склонил голову. — Век не забуду.

Жена утирала глаза концом платка, а парень стоял и улыбался во весь рот.

Я перевел дух. Пальцы у меня еще подрагивали. В мое время после такого больного отправили бы на снимок и к неврологу. Здесь вместо снимка были мои руки, а неврологом был я сам.

— Спину пару дней береги и тяжелого не поднимай, — сказал я. — И на полати пока не лазь, пусть сын лазит.

— Да я на полати теперь ни ногой! — усмехнулся староста.

— Я ему печь пожарче истоплю, пусть на ней и отлеживается, — заторопилась баба.

— Тепло спине на пользу, хозяйка, а лежать пластом не надо. Пусть понемногу ходит по избе, так спина скорее оправится.

Ругаться с человеком, которому я только что вправил спину, было неловко. Зато он теперь вряд ли станет со мной спорить.

Староста вдруг спохватился.

— А ты зачем пришел-то, служитель? Неужто знал, что я тут помираю?

— Не знал. Я к тебе ругаться шел.

Я взял со стола миску и поставил ее перед старостой.

— Вот какую капусту вы нам привезли. В третьей кадке плесень, и одного нашего с нее скрутило.

Староста заглянул в миску и переменился в лице.

— Твою налево! — Староста оттолкнул миску подальше от себя. — Недоглядели, видать. Хотя нет, тут не иначе наш скопидом руку приложил.

— Что еще за скопидом? — спросил я.

— Да есть у нас один мужик, все до последнего держит, — староста покачал головой. — Он, видать, подсунул ее к моим, когда сани грузили.

Жена старосты поджала губы и закивала. Видно, она слышала про скопидома не впервые.

Хозяин избы поднял на меня глаза.

— Ты уж извини, служитель. Не хотели обидеть. Мы люди порядочные, мы на добро злом не отвечаем.

— Капусту вы нам поменяете? — спросил я.

— Поменяю, как не поменять! Сын нынче же отвезет вам добрую кадку, я ее сам проверю. — Староста подумал. — И клюквы туесок сверху положу, да луку связку, за беспокойство.

Баба тем временем порылась в сундуке и подошла ко мне с холщовой сумкой.

— А это тебе, служитель, от меня, — она сунула сумку мне в руки. — Сама шила, крепкая. Носи на здоровье.

Сумка была плотная, с широкой лямкой через плечо и клапаном на завязках. Такая вещь в хозяйстве лишней не будет. Здесь за лечение платили чем было, и отказ обидел бы хозяйку.

— Спасибо, хозяйка, — сказал я. — Пригодится, и очень скоро.

Староста проводил меня до самого крыльца и все поводил плечами, пробуя спину.

* * *

Обратно я ехал на санях рядом с новой кадкой. Она была такая тяжелая, что ее и двое мужиков поднимали с трудом. Сын старосты запряг в сани лошадь и правил сам. У себя в ногах он вез туесок клюквы и связку лука.

Парень то и дело оглядывался на меня и качал головой. Видно, он все не мог понять, как я одним рывком поставил батю на ноги.

У ворот крайней избы стоял мужик в рваном зипуне и провожал наши сани глазами.

— Вон он, скопидом наш, — парень кивнул на него. — Батя его нынче же отчитает, да только толку не будет. Он после неурожая все копит. И свежее, и гнилое.

Мужик был худой, с запавшими щеками, и с тоской смотрел на нашу кадку. Похоже, выкинуть добро у него рука не поднялась. Он и рассудил, что солдаты съедят и такое.

Для меня голод всегда был строчкой в учебнике истории. А этот человек его пережил, и у меня не получалось на него злиться.

У избы Келлера нас встретил Колотуха. Мы с ним открыли новую кадку прямо на санях.

Капуста под крышкой была чистая, и пахло от нее кислым рассолом, без всякой гнили.

— Вот это другое дело, служитель, — одобрил Колотуха и захрустел капустой прямо из горсти.

— Впредь все, что из деревни везут, открываем при мне, — сказал я. — Хоть капусту, хоть клюкву.

— Как скажешь, служитель. Мне-то оно все одно, а тебе, видать, виднее.

— А гнилую кадку вывали в овраг за околицей, подальше от колодца. Снегом закидай, чтобы собаки не растащили.

Колотуха тяжело вздохнул.

— Добро-то какое пропадает, — пробормотал он. — Ее бы промыть как следует да в щи.

— Только в овраг, Сергей, и никаких щей.

Кашевар махнул рукой и пошел в сени за гнилой кадкой.

Из избы вышел Кузьма, на ходу вытирая руки тряпицей. Парень тут же принялся рассказывать ему, как я вправил старосте спину.

— Взял батю за голову, тряхнул, да как хрустнет! — Парень сцепил ладони у себя на затылке. — Батя вздохнул, и хоть сейчас в пляс.

Кузьма дослушал, разинув рот, и