Лезвие и цветок - Тим Волков
— Э, а где он? — Иванов приподнялся с сиденья. — Где подвода-то? Свернул, что ли куда?
— Да вон проулок, — притормозив, кивком указал Максим. — Едем?
— Давай!
Свернув в узкий переулок с высокими глухими заборами и тенистыми палисадами, автомобиль покатил вперед, сопровождаемый истошным собачьим лаем. Злющие цепные псы хрипловато брехали за заборами, истошным лаем сопровождали ФИАТ бегущие следом бродячие собаки.
— Целая стая собралась! — обернувшись, неприятно прищурился Валдис. — И откуда только взялись? Максим, а ну, быстрее давай!
— Вон подвода! — Шлоссер кивнул вперед. — Та самая!
Запряженная каурой лошадкой телега с кучей соломы стояла на отшибе, возле высокой березы, за которой виднелся покосившийся забор и убогая избенка с провалившейся крышей. Судя по заброшенному палисаду и крыше, изба давно уже была нежилая, заброшенная.
— Хм… И чего ему там надо? — протянул Иванов. — Вперед чуток проезжай… Вон, туда, за рябинки.
Там, в кустах, и остановились. Чекисты выбрались из машины и расположились за деревьями, наблюдать.
Удобное оказалось местечко укромное… Если б не собаки! Подбежавшая стая, опасаясь напасть сходу, окружила засаду и принялась звонко и нагло лаять!
— Черт бы их… — Шлоссер вытащил револьвер. — Пугану?
— Давай уж обратно в машину! Глянем, что там?
У старой березы Максим снизил скорость… Громко чихнул мотор! Потом еще раз…
Что-то просвистело над самым ухом Валдиса.
— Черт! В нас стреляют, что ли? Гони!
Поздно!
Пуля пробила переднее колесо. Впрочем, метров с десяток еще прокатили… Выскочив, чекисты укрылись за машиной, выстрелами распугивая собак.
— Вот же гадины, — вытащив маузер, сквозь зубы выругался Иванов. — Чертовы кабысдохи! На колбасу бы вас всех… или на пирожки.
— Не любите вы животный мир, уважаемый коллега! Ну, что, берем гада?
— Берем! Прикрой…
Валдис приподнялся… и бросился к забору, петляя, как заяц. Собаки побежали следом, и Максим, не терзаясь совестью, тут же пристрелил вожака. Жалобно скуля, стая поджала хвосты и больше уже не наглела.
Зато наглел укрывшийся в брошенной избе Ящер: палил через окна, не переставая! И когда только успевал перезаряжать?
— Ямщиков, сдавайся! — выстрелив в воздух, громко закричал Иванов. — Дом окружен, деться тебе некуда! Выходи с поднятыми руками!
— Да пошли вы!
Пуля отщепила кусок забора, щепками расцарапав чекисту щеку.
— Что, суки легавые? Страшно? — еще раз выстрелив, глумливо захохотал Ящер. — Я вас еще у «керосинки» срисовал!
«Легавые»… Это слово было в ходу у преступников еще с дореволюционных времен. Именно тогда, с 1866 года, сыщики, при действии в статском платье, носили специальные жетоны за отворотами пиджаков. Крепившая жетон закрутка снаружи маскировалась каким-нибудь значком, чаще всего — охотником или идущей по следу легавой собакой, которую, впрочем, еще надо было заслужить. Отсюда и кличка, возобновившаяся уже в конце 20-х, когда эмблемой Московского уголовного сыска (МУС — «мусор») опять стала легавая.
— Ямщиков, не дури! Сдавайся!
— А ты попробуй, возьми!
— Возьмем, не сомневайся!
Тем временем, Шлоссер уже заходил с другой стороны дома…
Снова выстрел… И тишина…
Ага-а…
Ловко перемахнув через забор, Валдис укрылся в кустах у самого дома. Немного выждал…
В оконном проеме мелькнула чья-то тень…
— Не стреляй, Валдис! Это я.
— Максим? А Ямщиков где?
— Похоже, оврагом ушел. Тут через подвал проход вырыт.
— Эх… знать бы!
* * *
— И что, вы вот так просто упустили Ямщикова? — Иван Павлович вытянул ноги и посмотрел на приятеля. — Тогда не понимаю, чего ты такой радостный?
Друзья вновь встретились, все на той же скамейке под акациями в саду Эрмитаж, и ели пирожки с капустой — обедали.
— Ага, как же, дадим мы ему уйти! — расхохотался Валдис. — А Филимон Кондратьич на что? Он со своими людьми Ящера в овраге и встретил!
— Та-ак… — доктор потер переносицу и хмыкнул. — Значит вы Ямщикова, как добычу, загнали…
— А Метелкин — встречал! Я ж говорю — Филимон Кондратьевич кругом все шкеры знает. Недаром столько лет приставом отслужил.
— Ну? И что Ящер?
— Раскололся, — Иванов горделиво передернул плечами. — Это он на Зайцева «торпеду» направил. Считай — он убил. Из мести. Зайцев его с марафетом кинул, вот он и… Обещал убить — и слово свое исполнил.
— А не врет? — недоверчиво прищурился доктор. — Может, его кто-то попросил убить… или приказал…
— Не думаю, чтоб врал! Это марафетчик-то? Мы ж его прижали… пообещали… И, кстати, обещание свое выполнили. Так что, не думаю, чтоб соврал. К чему? Ящеру уже на себя все равно…
Такие вот были дела. Снова пустой номер. Из хорошего — того гетерохромного парня, опера из Бутырки Игната Алешина, Иванов все же перетащил в ЧК, пока что на должность младшего оперативного сотрудника. Что же касается поисков кровавого «хозяина», то… То и тут имелись кое-какие мысли.
— Покойный Зайцев… — вытащил очередной пирожок Иван Павлович. — Надо его окружение проверить, друзей… Говоришь, обыск ничего не дал?
— Да нет, — Валдис посмотрел в небо. — Дождь, наверное, будет… А я зонта не взял. Маша заругается…
— А?
— Дождь, говорю, будет! Вон, тучи-то…
— Да я про Зайцева! Про обыск.
— Пироги какие-то соленые нынче… Да ничего там конкретного не нашли, — отмахнулся чекист. — Того, что могло бы помочь установить связи. Ни фотографического альбома, ни писем. Ничего! Одни книжки… кстати, многие — на польском языке. На прежней своей работе, в Первой Градской, Зайцев ни с кем особо не общался, не дружил.
Доктор вскинул глаза:
— А как он вообще туда попал? С улицы — и сразу в Первую Градскую? Престижная клиника. Не так-то это просто, даже — в аптечный отдел.
— Думаешь, кто-то помог, устроил? — насторожился Валдис.
— Не обязательно, — Иван Павлович повел плечом. — Понимаешь, Зайцев ведь был не просто аптекарь, а провизор! И заметь — хороший. Иначе б в Первую Градскую не попал… Там руководство само выбирало, из лучших выпускников… Кстати, курсы провизоров далеко не при каждом университете имелись. Кроме военно-медицинской академии, еще Московский университет,