Кодекс Охотника # 48 - Юрий Винокуров

Похоже, это и был ответ на вопрос, кто держал её до Хранителей. По крайней мере, его часть. Закрывает ли он всё остальное, я не знал, а матушка на этих словах посмотрела куда-то мимо меня, на лёд, и по её лицу было похоже, что не закрывает.

— Мы держим край открытым и кладём металл, — продолжил старший. — Вода его кормит. Металл срастается с ней. Потом края сходятся сами. Так правильно.

Я посмотрел на строителей. Пластины, которые они вдавливали в лёд по краям трещины, держались за эти края по-живому, цеплялись за них, и вода под ними едва заметно светилась. Живые скобы на живой ране, вот что это было. А я туда кусок чужой линии прилепил и был очень доволен собой.

— И сколько ждать, пока они сойдутся? — спросил я.

Старший подумал.

— Долго.

Ну конечно, долго.

— Хорошо, это одно, — сказал я. — А второе? Не верю я, что вы целым обозом, со всем скарбом, пришли только мой шов перешивать. Ваши тягачи ремонтный инструмент так не возят. Они вещи везут. Так переезжают.

Старший замолчал. Посмотрел на матушку, и она, помедлив, кивнула.

— Наша версия умирает, — сказал он так же ровно, как говорил про кривой шов, только узоры на шее легли плотнее, будто он задержал дыхание. — Раньше дверь сюда была закрыта. Теперь открыта. Мы хотим успеть.

Успеть, значит. Ну да. Земля сейчас открыта, купола над ней больше нет, и пока Многомерная не соорудила новую крышку, дверь стоит нараспашку для всех, кто знает, где её искать. Дорничев насчитал Многомерной на это от «прямо сейчас» до ста двадцати семи дней с хвостиком, и сколько-то из них уже прошло. Сколько осталось, не знает никто, включая самого Дорничева. Верхняя граница у него считалась, а нижняя нет.

И когда она эту крышку всё-таки достроит, кто снаружи, тот снаружи и останется. Эти ребята, похоже, почуяли это раньше, чем я им успел бы объяснить.

Я посмотрел на колонну ещё раз, уже другими глазами. Тягачи с тюками. Старые панцирники, которые и идут-то с трудом. Охрана по бокам. У самой трещины одна из женщин этого народа, во всяком случае я решил, что это женщина, несла на руках кого-то маленького, перламутрового и очень недовольного холодом.

Ладно. Бить я уже никого не буду, это понятно. Только и оставлять всё как есть тоже нельзя, у меня тут вообще-то планета.

— Давайте договариваться, — сказал я. — И сразу скажу, «вы не трогаете нас, мы не трогаем вас» меня не устраивает. Так соседи живут, которые через забор друг на друга косятся. Мне такое под боком без надобности.

— Чего ты хочешь? — спросил старший.

— Антарктида ваша, — сказал я. — Вся. Лёд, камень, что там под ним. Живите, латайте, разводите своих крабов, хоть стадами их тут пасите. Люди сюда всё равно почти не ходят, тут даже я без шапки не выдерживаю.

Старший смотрел на меня долго. Похоже, торговаться он умел, просто раньше было не с кем.

— Взамен?

— За крабами своими присматриваете, — я начал загибать пальцы. — Шов этот вы держите сами и следите, чтобы через него лезли только ваши… гхм… товарищи. Если полезет кто-то чужой, а полезет обязательно, сразу говорите. Ей, — я кивнул на матушку. — А она мне. И отвечать за вас будет она.

Матушка помолчала, поглаживая краба по панцирю. Краб от удовольствия, кажется, вообще перестал дышать.

— Выдержу, — сказала она наконец. — Тяжело будет, малыш, врать не стану. Сквозить будет. Но эту прореху я выдержу. Ради своих первых детей выдержу.

Сказала она это просто, тем же голосом, каким на Сахалине велела голему подсыпать земли к кустам. И от этой простоты мне стало как-то не по себе. Сколько она уже вот так выдерживает, молча и за всех сразу? За меня в том числе.

Ладно, об этом потом.

— И ещё, — я обернулся к теням. Те, почуяв, что речь пошла о них, распластались по льду так, что их стало почти не видно. — Вы сторожите этот лёд дальше, как Король велел. От чужих. А этих, — я показал на колонну, — не трогать. Ни одного краба. Даже отбившегося. Даже если он сам к вам в пасть залезет.

— А что нам есть? — тоскливо спросила высокая.

— Склады будут. Помню я, помню, — пообещал я. — С Королём я сам поговорю.

— Они ели наших, — заметил старший, глядя на теней.

— Ели, — честно признал я. — И мы с моей кошкой тоже кое-кого сварили. И съели, блин. Это было недоразумение.

Старший немного подумал.

— Вкусно хоть было?

Я поперхнулся холодным воздухом.

— Очень.

— Боевых не ешь, — посоветовал он совершенно серьёзно. — Они жёсткие. Мы вырастим вам нормальных кормовых.

Вот тут я наконец поверил, что мы договоримся. С тем, кто в первую же встречу даёт тебе дельный совет насчёт ужина, можно иметь дело.

Старший протянул мне руку, длинную, холодную и мокрую, с тонкими перепонками у основания пальцев. Пожимать её было примерно как здороваться с только что пойманной рыбой, если бы рыба при этом держала очень крепко.

— Договорились, — сказал он.

— Договорились, — ответил я и не стал сразу отпускать. — А теперь скажи мне, отчего умирает ваша версия Земли.

Он не ответил. Посмотрел на матушку. Матушка посмотрела на трещину, на пар над ней, на строителей, которые снова взялись за свои пластины.

— Позже поговорим, — сказал старший и мягко забрал руку.

— Не сегодня, малыш, — добавила матушка, не поворачивая головы.

Ага. Не сегодня, значит.

Я прожил очень долго и видел, как умирают миры. Старые, от усталости. Израненные, после чужих войн. Выпитые до дна теми, кому показалось мало. И почти всегда, если присмотреться повнимательнее, рядом с умирающим миром обнаруживался кто-то, кому от этого была прямая выгода.

А тут умирает целая Земля. Пусть одна из версий, пусть даже их много, но Земля. Там ведь