Кодекс Охотника # 48 - Юрий Винокуров

— Это вы мне мешаете, — сказал я, ещё стараясь говорить вежливо. — Эту дорогу я закрыл. Вы её открыли. Так что давай по-хорошему. Забирайте своих крабов, и я закрою её ещё раз.

Старший не ответил. Просто повернулся к своим и что-то тихо сказал на языке, который больше всего походил на шум прибоя. Боевые крабы сдвинулись плотнее, строители продолжили класть пластины. Меня здесь, похоже, уже обсудили и решили, что я не опасен.

Сила внутри меня поднялась сама. Я её даже не звал, она просто откликнулась на настроение, а Башня добавила сверху ещё, щедро, от души. Мне вдруг стало очень легко и очень весело. Вот же оно, решение всех проблем! Один удар. Вниз, в трещину, сквозь всех, кто в ней стоит, и дальше, на ту сторону, к ним домой, и пусть там у себя разбираются, что такое к ним прилетело.

Кулак у меня засветился так, что тени за спиной дружно поползли подальше. Боевые крабы присели на ногах, строители наконец побросали свои пластины. А старший даже не шевельнулся. Посмотрел на мою руку, потом мне в глаза, и в его чёрных глазах я так и не разобрал, боится он или нет.

— Последний раз предлагаю, — сказал я. — Забирайте своих и…

Договорить я не успел.

Откуда она взялась, я так и не понял. Только что между мной и старшим был голый лёд, а теперь на нём стояла матушка. В своих башмаках, в юбке, без всякой куртки, маленькая, немолодая, и закрывала их собой. Буквально грудью, раскинув руки, как закрывают детей, когда во дворе вот-вот начнётся драка.

— Это тоже мои дети, малыш, — сказала она.

Кулак горел. Сила рвалась наружу, Башня продолжала подкидывать, и держать всё это в руке становилось с каждым мгновением труднее.

— Матушка, отойди, — попросил я сквозь зубы. — Дай я их долбану и поговорим. Дыру нужно заделать.

— А дыра, по-твоему, где? — она даже рук не опустила. — Во мне она, малыш. Так задумано.

И тут до меня наконец дошло. Она тоже в этом как-то участвует. Надо бы разобраться, вот только… эта моя сила!

Загонять такое обратно внутрь нельзя, разнесёт каналы к чёртовой матери. Выпускать в небо над Антарктидой тоже так себе идея, матушка и это почувствует. Я выдернул из хранилища шарик Кренделя, сжал его в горящем кулаке и затолкал туда всё, что собрал для удара. Шарик нагрелся, загудел, оболочка Бездны пошла рябью, и на одно очень длинное мгновение я подумал, что Кренделю сейчас придётся делать мне новый шарик, а мне себе искать новую руку.

Шарик выдержал. Я разжал пальцы, посмотрел на гладкую горячую сферу, от которой валил пар, и убрал её обратно в хранилище, подальше ото всех. Ну что ж. Следующему гостю достанется очень щедрый подарок.

Матушка опустила руки и только теперь, кажется, заметила, что стоит на льду. Огляделась, поёжилась, больше для вида, и один из плоских тягачей тут же подошёл к ней и опустился на брюхо. Она уселась ему на спину, как на лавку, и расправила юбку.

Краб замер и, по-моему, был совершенно счастлив.

— Могла бы и предупредить, — проворчал я, растирая ладонь. Рука ныла до самого плеча. — Что у тебя тут дети по полюсам бегают.

— Ты не спрашивал, — ответила матушка и погладила краба по панцирю. — Они раньше вас пришли, малыш. Раньше людей. Мои первенцы.

Старший подошёл и встал рядом с ней, чуть позади, как встают рядом с матерью взрослые сыновья, которые давно уже выше её на голову и всё равно младше. Положил длинную руку ей на плечо, и узоры у него на шее впервые за всё это время успокоились.

— Мы жили везде, — сказал он мне. — На каждой её… — он поискал слово, — стороне. На всех. А потом пришли вы.

— И вы ушли?

— Ушли, — подтвердил старший. — В одну версию матушки. А остальные отдали вам.

Одна версия Земли из тех, про которые матушка на Сахалине сказала «другая я». Я тогда решил, что речь про какую-то одну, соседнюю. А их, выходит, было много, и все когда-то принадлежали вот этим, перламутровым уродцам, пока не появились мы.

Черновик, значит. Я ведь первым делом так про них и подумал, когда увидел, только думал, что это шутка. Похоже, матушка сперва сделала их, а потом что-то укоротила, перламутр закрасила, жабры убрала, и получились мы. Свечку я при этом, конечно, не держал, но очень похоже.

— Ладно, — сказал я и сел обратно на торос, раз уж тут все расселись. — Тогда объясни мне одну вещь. Жили вы там себе спокойно, никто вас не видел, металл ваш по всей Многомерной гулял. Зачем вы сюда полезли? И зачем мой шов распороли?

— Он всё равно кривой был, — сказал старший.

Я даже не сразу нашёлся, что ответить. Меня в своё время проклинали боги, ругали Верховные Сущности, и даже Затупок пару раз высказывал своё мнение о моих методах. Но криворуким меня ещё никто не называл. Тем более какой-то черновик!

— В каком смысле кривой?

— Ты пришил чужую нить, — старший показал длинным пальцем в трещину. — Она держит. Но тянет. Под ней рвётся дальше. Посмотри сам.

Я вызвал карту и посмотрел. Обрывок линии Дорничева действительно лежал вдоль шва, ровный и крепкий, только чужой, и от него в обе стороны по живому тянулись тонкие напряжённые складки, как от заплатки на рубахе, когда её пришили слишком туго. И соседняя большая дыра, которую я берёг на сегодня, кажется, за это время ещё подросла. Хотя тут я не уверен. Может, просто раньше не присматривался.

— Он прав, малыш, — сказала матушка. — Ты старался, я видела. Только шьёшь ты, как все мужчины. Крепко и через край.

Тени у меня за спиной издали какой-то странный звук. Я обернулся, и они немедленно сделали вид, что это ветер.

— Хранителя у тебя нет, — сказал старший, обращаясь уже к ней, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на упрёк. — Тебя некому держать. Тебя рвёт. Мы пришли латать, как раньше.

— Как раньше? — переспросил я.

— Когда никаких Хранителей у меня ещё и