От Смоленска до Москвы - Андрей Николаевич Савинков
Вот взять этот фальконет со смешным калибром примерно в 50 миллиметров. Только ствол у него будет весить килограмм сто пятьдесят, на вид — не слишком-то по полю боя потягаешь. Вернее, потягаешь, но толку? Стрелять картечью с таким калибром смысла немного, нужно хотя бы до 70–80 мм увеличивать, а там и масса возрастёт уже раза в два. А вот триста-четыреста килограммов без нормальных колёс таскать по полю боя уже совсем сложно.
Вот и получается, что пока литейщики не научатся лить относительно крепкие, лёгкие, тонкостенные пушки, о полевой артиллерии можно не думать особо.
С другой стороны, насколько я помню, упомянутую выше революцию в пушкарском деле уже лет через двадцать совершат шведы со знаменитыми «кожаными пушками», которые, конечно же, не были кожаными и которые на самом деле были жутким паллиативом от бедности, очень быстро ушедшим на свалку истории, будучи заменённым уже нормальными бронзовыми орудиями.
Так что в итоге можно с большой долей вероятности предположить, что фактически все необходимые технологии уже открыты или почти открыты и вопрос скорее в инерции мышления. А кто сказал, что внедрить полевые пушки обязательно должны именно шведы? Идея с поливанием вражеских рядов картечью прямо из передовых линий мне, например, очень нравится.
Короче говоря, тут имелось над чем подумать и поэкспериментировать, впрочем, сначала нужно всё же выполнить планы «ближнего прицела», а всякую маниловщину оставить можно и на потом.
Зато следующая находка оказалась куда интереснее.
— Людей нашли!
Из амбара — судя по тому, как они морщились от солнца, держали пленников в какой-то яме — вывели человек десять.
Трое мужчин «призывного возраста», несколько баб, опасливо кутающихся в рваньё, их возраст определить было крайне сложно, и пара подростков, которые, кажется, боялись освободителей больше, чем прежних тюремщиков, не ожидая от перемены судьбы ничего хорошего. Бледные лица, запавшие глаза, грязные волосы, липнущие ко лбу. У одного из мальчишек по щеке тянулась давно засохшая полоска крови. Их трудно винить в такой подозрительности, времена тут были суровые, к обычному человеку, пытающемуся выжить, проскользнув между жерновов войны, крайне недобрые.
— Kim jesteś? — Я подошёл к самому прилично выглядевшему мужику лет тридцати — тридцати пяти, который, несмотря на помятый вид, худобу и связанные за спиной руки, всё равно старался держаться с достоинством.
Спросил, кстати, на польском, даже не подумав почему-то, что нужно перевести вопрос на русский. Мужик, что характерно, меня отлично понял, ответив при этом на русском, но с заметным акцентом, природу которого я пока ещё не смог разобрать.
— Фёдор Иванов сын Оболенцев, боярич, — с поклоном ответил мужчина, явно догадавшись про мой высокий статус, но не разобрав конкретно, кто перед ним. В принципе, логично, если таким отрядом командует подросток, то это не просто шляхтич, а как минимум магнатский сын, фактически тот же боярич на московские деньги. — Служилый человек по отечеству. Здесь под Смоленском у меня поместье… Было.
— Перед тобой королевич Владислав, обращаться к нему «ваша королевская милость», — подскочил один из моих охранников, который заметил в обращении Оболенцева некое ущемление чести сюзерена и хотел было провести «разъяснительную работу», однако я только отрицательно махнул рукой.
— Спрашивать, как попал в плен, не буду, это не важно. Вижу, человек ты служилый. Послужи пока моей особе. Коня дам, справу воинскую дам, жалованием не обижу. А коли бог даст мне сесть на московский престол — и поместье получишь не хуже прежнего.
Было в этом что-то немного странное: я, природный русский, говорил с таким же русским на польском, потому что этот язык мне здесь и сейчас оказался ближе, чем родной. При этом собеседник меня прекрасно понимал, но отвечал на своём.
— Как же я могу от своего отечества отречься, ваша королевская милость? Присягу давал, крест на том целовал.
Железный мужик. Что бы какой-то настоящий польский шляхтич ответил на такой пассаж? Саблей рубанул бы или повесить приказал, и вся недолгая. Нравы тут простые: не хочешь воевать за нас — сам виноват.
— За кого ты воевать-то собрался, Фёдор Иванович? За придурка Шуйского, которого сегодня-завтра вся Москва на вилы поднимет? Или за тушинского вора? Да и как воевать-то? Без поместья, без воинской справы какой ты служилый человек? Или в холопы боевые пойдёшь? А я еду в Москву, чтобы занять престол, закончить Смуту, навести порядок на русской земле. Служи мне, получишь и поместье новое, и крестьян, и за державу обидно не будет.
Второй пленный — пока первый раздумывал над предложением — оказался боевым холопом, который вообще без проблем согласился перейти на службу ко мне. Я его тут же хотел кому-то сплавить, чтобы боевую единицу в строй поставили, и обнаружил, что просто некому. Казакам это было не нужно, охрана моя, очевидно, случайных людей принимать бы не стала…
Остро встал вопрос собственного «штаба», вот только где бы найти толковых людей, которым ещё доверять можно, кадровый вопрос стоял воистину ребром.
— Ioannes Lichaczovius, Lucae filius, nuper ex Academia Patavina reversus sum, — на тот же вопрос ответил третий пленник, который выглядел помладше и как бы «посубтильнее», чем первые двое. Впрочем, последнее вообще ни о чём не говорило, от сидения в зиндане ни здоровья, ни мяса на костях обычно не прибавляется.
Ну и, собственно, ответ его на латыни всё расставил на свои места, в плен к разбойникам попал какой-то типичный книжник, даже не хочу знать, что он делал в этих местах.
— А что, Иван Лукич, — я тут же перевёл его имя на русский лад и, судя по всему, не прогадал, — ты учил в своём Падуанском университете?
— Право, ваша королевская милость. — Лукич тоже перешёл с высокой латыни на приземлённый польский. — Пять лет, получил звание бакалавра, — ещё раз аккуратно поклонившись, ответил книжник.
Право — это хорошо. Хуже была бы какая-нибудь теология, прости господи, или та же медицина, от которой у меня мурашки по коже бегали. А право — всё же штука более универсальная, поди, принципы римского права и через 300 лет будут вполне актуальными. Да и просто грамотных людей всегда с пользой можно употребить.
— Есть куда идти?
— Если ваша королевская милость пожелает предложить мне службу, то это предложение я с большой радостью приму, — бакалавр права криво усмехнулся и пожал плечами. — Откровенно говоря, никакого желания испытывать судьбу и пытаться выбраться из этих недружелюбных мест самостоятельно у меня