Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим
Лещёв, местный старшина пытался завести с ней разговор, и не один раз. При чём, он говорил с ней спокойно, не повышая тона, но… Ганне он очень сильно не нравился. Она, как будто бы ощущала, что от этого человека, будут только проблемы. И за сегодняшний день, он уже трижды подходил к ней.
Первый раз — у колодца, когда она набирала воду. Он подошёл, кивнул и спросил: кто у болотных старший? Она ответила: не знаю. Он повторил вопрос, переставив слова: а кто командует? Она ответила: не знаю. Он спросил в третий раз: а кто приказы отдаёт? Она ответила: не знаю, пан, я воду ношу.
Он не разозлился. Он вообще не разозлился ни разу — ни в первое утро, ни во второе, ни в третье. Человек, который трижды спрашивает об одном и трижды получает один ответ, и при этом не повышает голос, — либо святой, либо профессионал. Лещёв святым не был.
Второй раз — у печи, когда она топила. Он сидел на лавке у стены и говорил с ней, как говорят с человеком, который варит обед: ровно, без нажима, между делом.
— Сколько стволов у болотных?
— Не знаю, пан.
— А чем они вооружены? Винтовки, автоматы?
— Не знаю. Я людей вела, а не оружие.
— Кем поставлен старший? Откуда у них немецкая форма?
Она молчала и подкладывала поленья. Он подождал, потом спросил последнее:
— Чем присягал? Кому?
Она обернулась. Он смотрел на неё — спокойно, внимательно, и в его глазах не было ни злости, ни подозрения. Было то, чего Ганна боялась больше злости: расчёт.
— Я никому не присягала, — сказала она. — Я людей выводила, спасала!
— Это я знаю, — ответил Лещёв и встал с лавки.
Третий раз был после обеда. Он позвал её в горницу, где сидел за столом, и положил перед ней бумагу. Листовку, с орлом, на немецком и русском.
Ганна взяла её и прочитала. Это была ориентировка, в которой была описана она. Точнее, ее вид, в тот день, когда она выводила чужие семьи из города!
Она узнала в тех строчках себя. Отложив лист, она нахмурилась, и искоса посмотрела на Лещёва, пытаясь пытать, что он хотел услышать. Но после минутный тишины, она решилась начать разговор первой. Спокойно, без суеты:
— Это я.
Лещёв кивнул.
— Знаю. Именно поэтому ты здесь, а не в одном из тех дворов, где я рассадил твоих людей. Потому что тот, кто написал эту бумагу, ходит по дворам за топью и предлагает за тебя корову. А я хочу знать, кто тебя послал, и хочу узнать, кто разносит это по дворам.
— Никто не послал. Я сама.
— Сама, — повторил он. — Сама вывела девять душ, в темноте, мимо патрулей. Сама нашла Замошье. Сама договорилась за соль и за своё имя.
Он помолчал.
— Я не враг тебе. Но я должен знать, на кого ты работаешь. У меня пятнадцать человек, две лошади и власть над тремя дворами. Это всё, что у меня есть и если за твою голову дают корову, значит, ты стоишь дороже коровы. Значит, ты не просто… вывела людей. Значит, за тобой стоит кто-то, кто разворотил стрелку на станции.
Ганна молчала. Она слушала и считала: он знает про стрелку, он знает про листовку, он знает её приметы. Он не знает одного, где Стас и сколько у него людей. И это единственное, что пока держало её успокаивало, ибо она опасалась этого человека.
* * *
Сутки, которые мы провели… в воде, тянули из нас последние силы. Арихип… а что Архип? Я не знал, сколько в нём воле, но видел… с его травмами, то, что он до сих пор шёл, это было… геройством!
Самым паршивым, было то, что мы четыре раза меняли ему повязку. И каждый раз, ситуация была всё хуже и хуже. Я… да не только я, но и Даша понимала, что его руку не спасти. Колонну, и немецкого связиста, я оставил с Зыковым. Старшина получил срок и право уходить без командира если я не вернусь к рассвету.
Правда, там было ещё кое-что другое… я позволил ему убить Кноля, если я не вернусь. Пускай отведёт душу, как говорится.
Ну а к Лещёву, мы отправились вчетвером. Там был я, Гринь, Даша и Хомутов. Оружия у нас было не много, что очень не нравилось Тарасову, как и состав группы. Он «топил» за то, чтобы мы пошли туда, на встречу, двумя группами. Чтобы был запасной план, чтобы можно было уйти, в случае засады, ну и всё в том же духе.
Мне пришлось в очередной раз осадить его и разъясняться с ним на пальцах. Тарасов не понимал, что, если нам дали столько информации, и позвали в гости, это не значит, что нас сразу же попытаются убить. Увы, пришлось долго с ним спорить.
Но все же, по итогу, мы дошли. Гать к Замошью была узкой, она состояла всего из двух брёвен, положенных поверх топи, с настилом из жердей. Она шла к Замошью прямой линией, и идти по ней значило быть видимым от первого до последнего шага. Я выбрал её именно поэтому: человек, который идёт открыто по гати, это не диверсант. Диверсант лезет через камыш, а гость идёт по дороге.
У крайнего двора нас встретили два вооружённых карабинами человека. Стволы — из-за плетня, на уровне груди. Я поднял левую руку, правую держал на уровне пояса, — открыто, без угрозы, но и не беспомощно. Гринь встал чуть правее, Хомутов — левее. Даша осталась за моей спиной.
— К Лещёву, — сказал я.
Человек за плетнём помедлил. Потом один из карабинов ушёл вниз, и из-за ворот вышел парень в трофейной гимнастёрке.
— Ждите, — сказал он и ушёл за дом.
Мы ждали. Я стоял на гати и смотрел на двор: два сарая, конюшня, колодец, лошадь под навесом. Пулемёт под рогожей у дальнего угла. Часовой на крыльце. Всё чисто, всё по-хозяйски — не лагерь, а застава.
И тут из-за плетня, от калитки крайнего двора, вышел ещё один. Им был человек в путейском ватнике с обмятыми плечами. Он шёл от крайнего двора к нам,