История и философия монергизма. Том 1. - Евгений Александрович Жуков

свидетельствует о личной вине умирающего (Комментарий на Послание к Римлянам. 6. 6[21]). Христос мог умереть, не будучи под проклятием, и не мог избежать смерти, войдя в падший мир. Присутствие смерти в творении — это не действующее проклятие Бога, но след онтологической катастрофы, произведённой грехом Адама. Человечество находится под condemnatio не как преступники, ожидающие казни за чужое преступление, но как жители разрушенного города, рождённые уже среди руин. Восстановление требует не юридического освобождения от вменённой вины, но онтологического воссоздания повреждённой природы — именно это совершает Христос через Воплощение, Крест и Воскресение.

Склонность ко злу

Онтологическое повреждение, унаследованное через семинальное присутствие в Адаме, производит конкретные антропологические последствия. Главным из них становится ослабление волевой способности души. В Комментарии на Послание к Римлянам Ориген формулирует это с особой ясностью: душа оказывается в опасном положении дальнейшей капитуляции перед грехом, поскольку повреждение препятствует правильному пониманию собственной трёхчастной природы. До обращения воля находится в состоянии серьёзного ослабления. «Наше первое состояние в этой жизни — служить греху» (Комментарий на Послание к Римлянам. 6. 3[22]). Жизнь до встречи со Христом характеризуется тем, что человек «побуждается страстями греха и плоти». В необращённом состоянии «грех имеет седалище и царство в теле». Формулировки приближаются к августиновской терминологии радикальной порчи, однако александрийский экзегет тщательно балансирует их настойчивым утверждением свободы воли. Даже Иуда «сохраняет некоторые элементы добра» (Комментарий на Послание к Римлянам. 9. 41[23]). Речь идёт не о полном повреждении, но о реальном ослаблении, делающем выбор добра затруднительным.

Эта слабость воли приводит к практической универсальности греха, хотя и не к его метафизической необходимости. Ориген избегает утверждения абсолютной невозможности безгрешности — это отрицало бы свободу и превратило бы его учение в гностический фатализм. Тем не менее, эмпирическая история человечества демонстрирует единогласное свидетельство падшести. Даже величайшие святые — Авель, Енос, Енох, Мафусаил, Ной, Авраам — все согрешили и распространили смерть по миру (Комментарий на Послание к Римлянам. 5. 1[24]). Исключением остаётся лишь Христос, Который единственный разрушил эту практическую неизбежность. Закон не изменил ситуацию, но лишь обнажил её: «Закон стал слаб во плоти» (Комментарий на Послание к Римлянам. 6. 7[25]), будучи не в силах произвести праведность в повреждённой природе. Слабость — ключевое понятие оригеновой антропологии. Воля не уничтожена, но ослаблена настолько, что практически все люди фактически грешат, хотя теоретически сохраняют способность к иному выбору.

На пелагианский вопрос «может ли человек полностью не грешить?» Ориген даёт нюансированный ответ, весьма близкий к пелагианскому пониманию. Метафизически — да, может, поскольку воля остаётся свободной и природа не превратилась в абсолютное зло. Отрицать эту возможность значило бы впасть в гностический детерминизм. Практически — нет, не может, что подтверждается всей историей человечества до Христа. Различие между теоретической возможностью и практической реальностью становится богословским ключом к пониманию оригеновской позиции. Пелагий утверждает не только метафизическую возможность, но и практическую достижимость безгрешности через усилие воли. Августин отрицает и то, и другое для падшего человека без благодати. Ориген занимает срединную позицию: возможность сохраняется онтологически, но слабость воли делает её практически недостижимой. Однако это не меняет дела. Либо воля свободна и тогда нужен не Спаситель, а Помощник в трудном, но возможном выборе. Либо воля порабощена, а главное, вина препятствует установления новых отношений с Богом, и только тогда нужен Спаситель и жертва примирения. Любое допущение метафизической свободы предполагает, что человек реально может жить без греха и разговоры о степени склонности не меняют того фундаментального факта, что Спаситель не нужен.

Эта позиция объясняет, почему Ориген настаивает на крещении младенцев (они нуждаются в очищении от унаследованной нечистоты), но одновременно отвергает учение о natura peccatrix в гностическом смысле. Адамическая солидарность создаёт реальное онтологическое повреждение, передающееся всем потомкам через семинальное присутствие в праотце. Это повреждение ослабляет волю настолько, что практически никто — даже ветхозаветные праведники — не избежал греха. Однако само повреждение не упраздняет свободу, оставляя пространство для действия благодати и свободного отклика. Обращение ко Христу укрепляет ослабленную волю, начиная процесс восстановления образа Божия и создавая возможность духовного роста. Только через благодать Христа человек получает силу противостоять той практической неизбежности греха, которая характеризует состояние падшей природы. Таким образом, сотериология Оригена основывается не на юридическом оправдании от вменённой вины, но на онтологическом исцелении ослабленной воли и повреждённой природы.

Киприан, в отличие от Тертуллиана, настаивал на необходимости крещения младенцев, чтобы освободить их от грехов, которые «не их собственные, но чужие» — а именно от греха Адама. Хотя младенцы не согрешили лично, они, по слову Киприана, «заражаются изначальной смертью».

«Не следует возбранять [принять крещение] младенцу, который, недавно родившись, ни в чем не согрешил, а только, родившись по плоти от Адама, воспринял заразу древней смерти, проистекающую от первого рождения, и который тем удобнее приступает к принятию отпущения грехов, что ему отпускаются не собственные, а чужие грехи» (Письмо 64. 5. 2; перевод Д. В. Смирнова[26]).

Эта позиция знаменательна. Киприан признаёт, что новорождённый не совершил никакого личного греха. И тем не менее он нуждается в крещении. Следовательно, существует нечто, от чего крещение должно его не только очистить, но и простить (отпустить грех). Само крещение младенцев становится, таким образом, богословским аргументом: если Церковь крестит тех, кто ещё не способен к личному греху, значит, есть грех, не зависящий от личного произволения.

Киприан Карфагенский занимает особое место в истории формирования учения о первородном грехе. Августин Гиппонский неоднократно ссылался на Киприана как на авторитетное свидетельство предшествующей традиции — в полемике с Юлианом Экланским он приводит 21 ссылку на карфагенского епископа в сочинении «Против Юлиана» и 32 ссылки в сочинении «Против Юлиана, незавершенный труд». Августин утверждал, что Киприан уже до «зловония манихейской заразы» придерживался учения о первородном грехе, опровергая тем самым обвинения в манихействе, которые выдвигал против него Юлиан.

Однако современные исследователи выявляют значительное расхождение между богословием Киприана и зрелой августиновской доктриной. Киприан создал концептуальные предпосылки для развития учения о первородном грехе, но не развил всех его аспектов в том виде, как это сделал Августин.

Киприан твердо утверждает участие всего человечества в осуждении Адама. В трактате «О благе терпения» он пишет:

«Все мы связаны и скованы узами этого приговора, пока, уплатив долг смерти, не покинем этот мир» (О благе терпения. 11[27]).

Карфагенский епископ понимает физическую смертность как наказание за преступление Адама, которое распространяется