Древний народ хурриты - Гернот Вильхельм

Корпус хурритских письменных памятников и поныне постоянно пополняется. Раскопки в Хаттусе, Мари, Угарите и Эмаре открыли новые хурритские тексты, в том числе весьма важные с лексической точки зрения, и число известных хурритских личных имен благодаря документам, обнаруженным в Нузе, Курруханни, Алалахе, Угарите и других местах, выросло до нескольких тысяч.

Хотя изучение языка, истории и культуры хурритов получило название хурритологии, последняя пока не стала самостоятельной областью науки о Древнем Востоке, такой, например, как ассириология (аккадистика), шумерология и хеттология; ею занимаются «по совместительству» представители названных научных дисциплин, уделяющие внимание тем или иным разделам хурритологии. Однако редкий ассириолог проникает в хеттологию настолько глубоко, чтобы быть в состоянии самостоятельно и критически использовать источники этой науки; то же vice versa касается и хеттологов, вследствие чего, к сожалению, акценты бывают расставлены весьма односторонне и в отдалении от магистральных путей исследователя, для которого хурритологическая проблематика является центральной.

В рамках хурритологии может быть выделено несколько крупных комлексных проблем. Наряду с хурритским языкознанием ими являются: так называемая «проблема хурритов и субареев», «проблема арийцев», изучение Нузы и история малоазиатско-хурритской религии (по богазкёйско-хурритским источникам и ритуалам из Киццуватны).

Интерпретация хурритского языка была начата работами Иензена [Jensen, 1890, 1891, 1899], Брюннова [Brunnow, 1890], Сэйса [Sayce, 1890; 1900], Мессершмидта [Messerschmidt, 1899] и Борка [Bork, 1909], посвященными Письму из Митанни, и позволила выделить несколько морфем и определить значение ряда слов. Большую помощь оказал при этом тот факт, что в амарнской переписке нашлось несколько аккадских писем одного и того же отправителя, в которых использовалась одинаковая фразеология и шла речь о сходных сюжетах («квазибилингвы»). Хурритское языкознание получило новые импульсы в тридцатых годах благодаря находке текстов из Нузы, Угарита и Мари и сильно продвинувшемуся изданию хурритских текстов из Хаттусы. В фонологии были открыты правила дистрибуции звонких и глухих аллофонов. В области морфологии удалось осуществить правильную сегментацию почти всех морфем, известных нам сегодня, и во многих случаях дать им функциональное определение. Хотя и в неадекватных выражениях, трактующих о «пассивном восприятии переходных глаголов» («passive concept of finite transitives»), было предложено правильное описание хурритского языка как языка эргативного. И наконец, в области лексики было установлено, в особенности благодаря текстам из Хаттусы, значение большого количества новых слов. Исследования этого времени связаны прежде всего с именами Фридриха [Friedrich, 1935b; 1939a; 1939b; 1943], Гётце [Goetze, 1939a; 1939b; 1940а; 1940b; 1940c], Спайзера [Speiser, 1936; 1938; 1939а; 1939b; 1940a; 1940b], Тюро-Данжена {Thureau-Dangin, 1931; 1939] и фон Бранденштайна [von Brandenstein, 1937; 1940]. Все сведения, полученные на этом этапе лингвистической интерпретации хурритского языка, были подытожены Спайзером в 1941 г. и его и поныне весьма ценной грамматике [Speiser, 1941].

Лингвистической интерпретации хурритского языка после второй мировой войны особенно способствовали находки текстов в Угарите [Laroche, 1955a; 1968; Kammenhuber, 1970]. Работа над Письмом из Митанни также позволила получить некоторые новые данные [Busch, 1964; 1973; Farber, 1971; Goetze, 1948; Kammenhuber, 1968b; 1968c; Wilhelm, 1983; 1984; 1985a; 1987b]. Изучение хурритских текстов из Хаттусы с момента опубликования первых томов Корпуса хурритских письменных памятников («Corpus der hurritischen Sprachdenkmaler» [Haas, 1984; Salvini, Wegner, 1986]) и открытия пространных хурритско-хеттских билингв в 1983 г. [Otten, 1984] вступило в новый этап.

Родство хурритского языка с урартским, засвидетельствованным памятниками IX—VI вв., было обнаружено уже Сэйсом [Sayce, 1890], Иензеном [Jensen, 1891] и подтверждено Фридрихом [Friedrich, 1933; 1935а; 1961] прежде всего в области лексики. Особый успех был достигнут в работах Дьяконова [Дьяконов, 196l; Diakonoff, 1971], а также и других исследователей [Арутюнян, 1966, с. 28; Balkan, 1960, с. 117 и сл.; Benedict, 1960; Salvini, 1970; 1971; 1978; Wilhelm, 1976а; 1980b], значительно точнее, чем прежде, выявивших степень родства обоих языков. С учетом этих результатов и данных о внутреннем развитии хурритского языка, а также диалектологии [Diakonoff, 1971; Haas, Wilhelm, 1974, с. 129, примеч. 2; Хачикян, 1975; 1976; 1978] сегодня можно определенно сказать, что урартский язык не является более поздним продолжением хурритского; на самом деле оба языка представляют собой независимо друг от друга ветви общего «праязыка» («прото-хуррито-урартского»), которые в третьем тысячелетии уже существовали раздельно.

Давно выдвинутые предположения о связях хурритского и урартского с кавказскими языками получили серьезное подтверждение благодаря собранным Дьяконовым [Diakonoff, 1971, с. 157 и сл.; Дьяконов 1978; Diakonoff, Starostin, 1986] соответствиям, выявленным в северовосточнокавказских языках, в особенности в вайнахском и западнолезгинском.

Новые, различные по замыслу общие работы по хурритской грамматике, продолжающие традиции упомянутого выше классического труда Спайзера, были представлены Бушем [Busch, 1964], Дьяконовым [Diakonoff, 1971], Фридрихом [Friedrich, 1969] и Тилем [Thiel, 1975], а хурритский словарь, впервые включивший большую часть всех доныне засвидетельствованых хурритских слов, составлен Ларошем [Laroche, 1980].

Изучение истории хурритов связано с разнообразными попытками выяснить, насколько велик вклад последних в развитие древневосточной культуры в целом. Крайнюю позицию занял здесь Унгнад [Ungnad, 1936], считавший хурритов древнейшим этническим субстратом Месопотамии и первостепенным культурным фактором, действовавшим со времен неолита. К этой оценке, не подкрепленной ни историческими, ни языковыми, ни археологическими источниками, он пришел путем совершенно недопустимого с методической точки зрения соединения расовых признаков с языковыми и культурными явлениями. Хотя Спайзер довольно рано высказался против «пансубарейской» концепции [Chiera, Speiser, 1926, с. 82], сам он со своей идеей о наличии хурритского субстрата в Северной Месопотамии [Speiser, 1930] сначала не слишком далеко ушел от гипотезы Унгнада. Он изменил свои взгляды [Speiser, 1932] только после того, как раскопки в Гасуре (Нузе) показали, что в этом городе, который около 1400 г. был населен хурритами, в аккадское время почти полностью исчезли следы их пребывания здесь. Иную трактовку получил этот вопрос у И. Е. Гельба, который четко размежевал хурритов и субареев. Субареев он рассматривал как существовавший с древнейших времен языковой и этнический субстрат Северной Месопотамии, а хурритов, подобно Спайзеру, уже успевшему пересмотреть свою позицию, как поздних пришельцев [Gelb, 1944]. Когда стала известна царская надпись конца третьего тысячелетия на хурритском языке, эту трактовку пришлось несколько модифицировать [Gelb, 1956], но основной принцип остался непоколебленным. С другой стороны, Спайзер [Speiser, 1948] справедливо отметил, что явно хурритский языковой материал помечался шумерами и вавилонянами как «субарейский». Вместе с тем он допускал, что среди так называемой «субарейской» лексики могли также присутствовать несемитские