История и философия монергизма. Том 1. - Евгений Александрович Жуков

Значительная часть текстов, приведённых в исследовании, впервые доступна русскому читателю: фрагменты сочинений Пелагия, Целестия и Юлиана Экланского, ключевые отрывки из поздних антипелагианских трактатов Августина, ранее не переводившиеся фрагменты Амвросия, Илария, Амвросиаста и других авторов. Впервые на русском языке будет представлена подробная история антипелагианских соборов — от первых африканских синодов до Оранжского собора 529 года.

Я убеждён: правильное понимание соотношения свободы и благодати есть не академический вопрос, а вопрос о том, реален ли Бог в жизни верующего. Если благодать незаслуженна — если Бог действует первым и последним, если спасение принадлежит Ему от начала до конца, — то верующий приходит к Богу с пустыми руками и обнаруживает, что пустые руки — это всё, что требовалось. Если же благодать обусловлена — если от человека ожидается вклад, усилие, соработничество, — то верующий приходит к Богу с папкой собственных достижений и обнаруживает, что папка всегда тонковата, усилие всегда недостаточно, а уверенность всегда под вопросом.

Пелагианский спор — это спор о том, какое из этих двух христианств истинно. Августин ответил. Церковь подтвердила. Но спор не окончен — потому что каждое поколение заново встаёт перед тем же выбором.

Настоящее исследование — попытка дать читателю материал для этого выбора.

Исследователи выделяют три богословские модели, которые определили всё развитие христианской мысли в области учения свободы и благодати.

Первая модель — оригеновская. Она утверждает свободу воли как неотъемлемое свойство всех разумных творений, никогда не упраздняемое грехом. Благодать Божия необходима для спасения, но простирается на всех без исключения. Грех проистекает из свободного выбора, помрачённого неведением, но не из повреждённой природы. Конечный итог Божественного домостроительства — восстановление всего творения, когда Бог будет «всё во всём». Эта модель предлагала последовательную теодицею: Бог благ и всемогущ, и потому зло не может быть вечным.

Вторая модель — пелагианская. Она настаивает на неповреждённости человеческой природы после грехопадения Адама: каждый человек рождается в том же нравственном состоянии, в каком был создан праотец. Грех Адама повредил лишь ему самому и служит дурным примером для потомков, но не передаётся по наследству как онтологическая порча или юридическая вина.

Эта система не отрицает благодать, но радикально переопределяет её содержание. Благодать понимается как совокупность Божественных даров, данных человечеству извне и направляющих природные способности к их правильному применению. К этим дарам относятся: благая природа человека, созданная Богом со свободной волей и способностью к праведности; Закон, открывающий волю Божию и показывающий путь к добродетели; Евангелие, провозглашающее обетования Царства и призывающее к вере; подвиг Христа, явивший совершенный пример безгрешной жизни для подражания; прощение грехов через крещение, омывающее прошлые преступления и дающее возможность нового начала. Все эти дары исходят от Бога, а не от человека; природа не создана самим человеком, Закон не изобретён им, Евангелие не сформулировано человеческой мудростью, подвиг Христа не воспроизведён человеческими усилиями.

Однако эти дары благодати действуют не как внутренняя преображающая сила, изменяющая саму способность воления, но как внешние указатели и побуждения, направляющие неповреждённую волю к правильному выбору. Человек, получив откровение воли Божией через Закон и познав пример Христа через Евангелие, обладает всем необходимым для праведной жизни. Его воля достаточно сильна, чтобы следовать познанному благу; его природа достаточно здорова, чтобы осуществить задуманное. Благодать не производит в нём новую способность любить Бога, но открывает ему предмет любви и побуждает природную способность любви обратиться к достойному объекту.

Таким образом, пелагианская система утверждает: благодать необходима для познания пути, но не для хождения по нему; для откровения цели, но не для движения к ней; для явления примера, но не для силы подражать ему. Закон и Евангелие учат, что должно делать; природа и свободная воля дают способность это исполнить. Христос показал, что праведность достижима; человек доказывает это, реально достигая её собственным усилием воли. Крещение смывает прошлые грехи; твёрдое решение воли предотвращает будущие. В этой модели спасение остаётся Божественным даром в смысле его источника и цели, но человеческим достижением в смысле его реализации.

Третья модель — августиновская. Она утверждает и всеобщее действие первородного греха, и абсолютную необходимость благодати. Грех Адама не повредил саму человеческую природу, однако все люди рождаются виновными и потому Бог в наказание попускает им впадать в личные грехи, отнимая благодать, поэтому человек становится неспособным не грешить. Спасение возможно только благодатью Божией, но эта благодать простирается не на всех, а лишь на избранных из «массы погибели». Основание Божественного избрания непостижимо для человеческого разума.

Соотношение этих моделей не случайно. Отвержение оригеновской модели — и прежде всего учения об апокатастасисе — поставило христианскую мысль перед выбором между двумя оставшимися альтернативами. Этот выбор и определил содержание пелагианского спора. Как только оригеновское решение было отвергнуто, пелагианство и августинизм возникли как его альтернативы. Иероним ясно понимал эту логику, когда указывал пелагианам: если вы находите несправедливым учение о распространении первородного греха на всех людей, вам следует обратиться к решению Оригена. Это означает: либо универсальная благодать и универсальное спасение, либо повреждённая природа и избирательная благодать, либо неповреждённая природа и спасение собственными силами. Это образует некий треугольник богословских полюсов.

В последующие века различные христианские традиции будут комбинировать элементы этих базовых моделей, создавая синтетические построения различной степени устойчивости внутри этого треугольника. Полупелагианство V–VI веков попытается соединить августиновское учение о повреждённости природы с пелагианским акцентом на свободном начале веры. Несторианский Восток сохранит подчёркнутое внимание к свободе воли и моральной ответственности, избегая крайностей августиновского предопределения. Арминианство XVII века предложит компромисс между кальвинистским суверенитетом благодати и человеческой свободой выбора. Восточная православная традиция выработает собственный баланс, признавая последствия грехопадения без принятия августиновских крайностей в учении о вине и предопределении. Каждая из этих традиций станет свидетельством того, что три исходные модели — оригеновская, пелагианская и августиновская — продолжают определять координаты христианской антропологии и сотериологии, задавая поле, в котором разворачивается всякое последующее богословское размышление о природе, грехе и благодати.

Исследование предыстории пелагианского спора обнаруживает богатый понятийный аппарат, выработанный задолго до того, как Августин и Пелагий вступили в противостояние. Тертуллиан ввёл понятие «порока происхождения» и обосновал его традуционизмом[1].

Киприан настаивал на крещении младенцев и говорил о «заражении изначальной смертью». Ориген разработал богословие свободы, совместимое с необходимостью благодати. Иларий использовал выражения,