История и философия монергизма. Том 1. - Евгений Александрович Жуков

Евегений Жуков

История и философия монергизма

Под редакцией к.б.н. Василия Владимировича Чернова

Перевод, проверка, корректировка цитат и исторического материала -

к.б.н. Дмитрий Владимрович Смирнов

Том 1

Настоящее исследование посвящено событию, значение которого для истории христианской мысли трудно переоценить, — пелагианским спорам V века. Однако, прежде чем обратиться к историческому материалу, необходимо объяснить, почему я считаю этот конкретный богословский конфликт центральным для понимания всего христианства — не одним из важных, но важнейшим.

Такое утверждение требует обоснования. В истории Церкви были споры, казалось бы, более масштабные: тринитарные дискуссии IV века определили язык, которым Церковь говорит о Боге; христологические споры V–VII веков установили догматические границы учения о Лице Христа; иконоборческий кризис затронул саму природу богопочитания. Каждый из этих конфликтов имел колоссальные последствия. И тем не менее пелагианский спор стоит особняком — не по масштабу внешних потрясений, но по глубине затронутого вопроса.

Вопрос, поставленный этим спором, звучит просто: спасается ли человек незаслуженной благодатью Бога — или собственным усилием воли при содействии благодати? Формулировка кажется технической, почти схоластической. Но за ней стоит всё.

Незаслуженная благодать — не один из догматов христианской веры. Это сердце Евангелия. Апостол Павел формулирует это с предельной ясностью: «Благодатью вы спасены через веру, и сие не от вас, Божий дар: не от дел, чтобы никто не хвалился» (Еф. 2:8–9). Если эти слова означают то, что они говорят, — если спасение действительно есть дар, а не достижение, если оно «не от вас» в полном и нередуцированном смысле, — то из этого с неизбежностью вытекает определённое понимание Бога, человека, Христа, Церкви, таинств, молитвы, проповеди и всей совокупности того, что мы называем христианской жизнью.

Если же благодать незаслуженна лишь отчасти — если она необходима, но недостаточна, если к ней нужно добавить хотя бы начальное согласие воли, хотя бы первый шаг навстречу, хотя бы «невоспрепятствование» Божественному действию, — то вытекает совершенно иное понимание. Иная сотериология, иная антропология, иная мистика, иная практика, иная проповедь. Иное христианство.

Между этими двумя пониманиями нет компромисса. Не потому, что богословы упрямы, а потому, что сам предмет не допускает середины. Дар, обусловленный встречным усилием получателя, перестаёт быть даром в строгом смысле слова. Благодать, зависящая от человеческого отклика как своего необходимого условия, перестаёт быть благодатью — она становится наградой за правильное расположение воли. Различие здесь не количественное, а качественное: речь идёт не о мере участия человека, а о природе самого спасения.

Из понимания благодати строится всё остальное.

Сотериология: если спасение — дар, то Крест Христов есть единственное и достаточное основание примирения с Богом, а не создание возможности, которую человек ещё должен реализовать. Если же спасение — совместное предприятие Бога и человека, то Крест создаёт условия, но не производит результат.

Антропология: если человек спасается незаслуженной благодатью, то его природа повреждена настолько глубоко, что он не способен обратиться к Богу без предваряющего Божественного действия. Если же от человека требуется хотя бы начальный акт воли, то природа сохраняет достаточную способность к добру — и мера этой способности определяет меру необходимости благодати.

Мистика и духовная жизнь: если благодать незаслуженна, то молитва есть ответ на Божие действие, а не инструмент воздействия на Бога. Созерцание есть дар, а не достижение. Духовный рост совершается Богом в человеке, а не человеком при помощи Бога. Если же благодать обусловлена усилием, то молитва становится средством стяжания, аскеза — лестницей восхождения, а духовная жизнь — программой самосовершенствования, украшенной религиозной символикой.

Проповедь: если спасение — от Бога от начала до конца, то проповедник возвещает совершённое дело и призывает к вере как к принятию дара. Если же спасение зависит от воли слушателя, то проповедник убеждает, мотивирует, взывает к нравственному усилию — и его успех измеряется откликом аудитории, а не верностью возвещённому слову.

Церковь и таинства: если благодать действует суверенно, то таинства суть средства, которыми Бог сообщает Свои дары, а Церковь — община спасённых из массы погибели. Если же благодать обусловлена человеческим содействием, то таинства превращаются в каналы, эффективность которых зависит от расположения принимающего, а Церковь — в институт, администрирующий условия спасения.

Уверенность спасения: если Бог действует первым, последним и во всём промежутке, то верующий может знать, что спасён, — не потому, что он достаточно хорош, а потому что Бог верен Своему решению. Если же спасение зависит от человеческой воли, то уверенность невозможна: воля переменчива, и никто не знает, не переменится ли она.

Каждый из этих пунктов — не периферийное следствие, а прямая проекция ответа на один и тот же вопрос: благодать или благодать плюс усилие? Дар или сделка? Монергизм или синергизм?

Пелагианский спор был первым случаем в истории Церкви, когда этот вопрос был поставлен с полной ясностью и когда Церковь была вынуждена дать на него определённый ответ. Тринитарные и христологические споры касались природы Бога и Лица Христа — вопросов, безусловно, фундаментальных. Но именно пелагианский спор коснулся того, ради чего эти вопросы вообще имеют значение: каким образом Бог, о Котором мы правильно учим, спасает человека, о котором мы правильно думаем? Можно безупречно исповедовать Троицу и две природы Христа — и при этом полностью исказить учение о спасении. Можно подписать все символы веры — и выстроить на них практику, в которой Христос из Спасителя превращается в помощника, благодать из дара — в награду, а Евангелие из вести о совершённом деле — в программу нравственного совершенствования.

Именно это и произошло — многократно, в разных эпохах и традициях. И каждый раз корнем искажения оказывалось неправильное понимание соотношения свободы и благодати. Полупелагианство V–VI веков, средневековая система заслуг, Тридентский собор, арминианство, методистский перфекционизм, современный евангельский синергизм — все эти явления, при всём их многообразии, воспроизводят одну и ту же структуру: благодать необходима, но недостаточна; к ней нужно добавить что-то от человека. Структура, которую Августин распознал, назвал и опроверг в V веке, — и которая возвращается вновь, потому что она есть естественное богословие падшей воли.

Настоящий том представляет собой первую часть исследования пелагианских споров. Он охватывает предысторию конфликта — учение о первородном грехе и о благодати у отцов, писавших до Августина и Пелагия, — и затем обращается к позициям самих участников спора. Цель этого тома — не апологетическая и