В разводе. Тост за бывшего! - Анна Томченко

Всё началось с него.

И по привычке я чуть было не схватилась за мобильный и не набрала Яшу, желая высказать ему, какое он чудовище. Но я сдержалась. Потому что не имела на это никакого права. Потому что моя злость никак не влияла на то, что я должна была сделать выбор.

Слёзы текли ручьём.

Маленькая моя кроха, прости, пожалуйста. Маленькая моя кроха, ты этого не заслужил.

Я помнила, как ходила беременной Лерой. И как на последних сроках она буйно пиналась. Ладонь скользнула по животу, и я усилием воли заставила себя угомонить внутренний голос.

Не надо, не надо об этом вспоминать, Майя, не надо. Так ещё тяжелее.

Аня шмыгнула носом.

— Когда я забеременела Сонечкой, я очень долго об этом не знала. Но я не представляю, что сейчас ты испытываешь. Я никогда бы не хотела оказаться на твоём месте, родная моя.

Аня потянулась и обняла меня. Я уткнулась носом ей в волосы. Сухие рыдания заставляли вздрагивать.

— Я отвезу тебя в самую лучшую кофейню завтра утром и куплю безумно большой круассан с начинкой цезарь.

— А ещё?

— Малиновый лавандовый чай. Такой розоватый, с пышной шапкой молока.

Аня смотрела мне в глаза и вытирала слёзы у меня со щёк.

А потом появилась в палате медсестра.

— У нас всё готово, мы можем пройти.

Мне зачем-то привезли кресло. Аня тихо шепнула:

— Сядь. Это по правилам.

Мы въехали в лифт. И я обернулась на Аню. Она тихо шепнула:

— Я буду в операционной, но не буду ничего делать. Я договорилась с Владимиром Венедиктовичем, что просто буду рядом. Анестезиолог введёт тебя в наркоз, ты ничего не почувствуешь. Это будет не больно. Я тебе обещаю.

Я не знала, это операционная либо комната каких-то манипуляций. Но выглядела она паршиво. Кафельные стены, какая-то советская стерильность, напоминающая о том, что этот кафель обрабатывали хлоркой. Хотя сейчас были хорошие средства.

Меня положили на кушетку. И медсестра, наклонившись, попросила:

— Считайте от десяти к единице.

— Десять.

Я лишала себя самого главного чуда и дара господня.

— Девять.

Я никогда не услышу детский всхлип и первое неуверенное дыхание.

— Восемь.

Я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— Семь.

Дальше я возненавижу себя за то, что это сделала. За то, что не смогла вылезти из этой ситуации. За то, что побоялась.

— Шесть.

Маленькая кроха ни в чём не виновата. Я это точно знала. И господь меня проклянёт и накажет.

— Пять.

Одуванчиковое поле у родителей на даче. И маленькая Лерка в ситцевом платьишке: «Мам, венок, венок».

— Четыре…

Марк на велосипеде с разбитыми коленками: «Мам, подорожник приложил же, мам».

— Три.

«Мам», — голос тихий, незнакомый, безумно детский, как будто бы три годика.

— Два…

«Мамочка...» — ещё тише, ещё слабее всё тот же незнакомый детский голос.

— Один.

«Мамуль, не бросай меня, пожалуйста. Мамочка, не бросай»…

— Она в наркозе. Можно приступать…

* * *

В которой говорится о цикличности событий. Но, к сожалению, сейчас их невозможно остановить.

Я стоял, хлопал глазами, не понимал, какого демона.

И первое, что я реально сделал — это набрал Бермака.

— Мне нужно узнать, где Майя. Где ваши стрельцы? — Ещё сдерживаясь, ещё без мата, ещё стараясь не показывать свою гопническую натуру, выдал я.

— Вас это не касается. С вашей супругой всё в порядке.

— Да, твою мать, — выдохнул и бросил трубку.

А потом пошла череда созвонов — один за одним, один за одним. И мне казалось, что в принципе понять, в какую клинику Майя поехала, невозможно. Но потом мне отзвонился старый знакомый, занимающийся наружным видеонаблюдением, владелец компании, которая обслуживала город.

— Её машина на парковке возле тринадцатой клинической, — отчитался он мне.

И я ругнувшись, посмотрел на часы: пятнадцать минут мне ехать. Если Федотов позвонил мне сразу, то у меня ещё было время.

— Должен буду, — рыкнул я в трубку и прыгнул в машину.

Меня трясло. Я знал, чем это обернётся для Майи — тем, что она себя никогда не простит. Она не тот человек, который может по щелчку пальцев взять и лишиться чего-то безумно важного. Она не тот человек, который никогда не ценил человеческую жизнь, тем более жизнь ребёнка. Она себе это не простит и угробит к чертям всё своё ментальное состояние. Не будет весёлой хохотушки Майи, не будет эксклюзивных песен и танцев до утра. Она закроет агентство через два года от того, что просто не вывезет. Она начнёт распродавать концертные платья ещё раньше. Я не мог себе этого позволить. Я ей не мог этого позволить.

Почему-то кто-то очень плоско рассуждает по поводу предательства, но никто не видит, что иногда предать не равно бросить человека. Вот сейчас я это понимал. Я отдавал себе отчёт, что даже если Майя никогда не посмотрит в мою сторону, я всё равно всё буду делать для неё. Потому что мне, как последнему дебилу, видимо, в этой жизни не хватало только что любовницы. Ведь всё по факту у меня было. А вот любовницы не было.

Ну, зашибись, появилась у меня любовница и я всё в этой жизни потерял.

Карма такая, ты говённая стерва. Но я тебя понял.

Время, которое я провёл в машине, можно было отсчитывать ударами сердца. Я летел, нёсся, понимая, что всё будет не самым лучшим образом. И когда машина остановилась рядом с тачкой жены на парковке, я понимал, что по-добру по-здорову меня не пустят ни в операционную, никуда.

А это значит — прорываться будем с боем.

— Ворошилов, — прохрипел я в трубку.

— О нет, — отозвался Арс.

И я сцепил зубы.

— Ворошилов, прикрой, пожалуйста.

— Даже не думай. Неужели ты рассчитываешь на то, что после того, что произошло с пчёлкой...

— Ворошилов, прикрой! Я сейчас зайду в больницу с пушкой. Если к Майе прикоснулся хоть один коновал — ты мне нужен будешь как адвокат по уголовным делам.

— Градский…

— Ты чего, струхнул, Ворошилов? — и я выдохнул. — У тебя же ребёнок родится. А у меня походу нет, потому что Майя поехала на аборт. Я буду делать всё возможное для того, чтобы оставить его. Я зайду в больницу с пушкой, пока меня не проведут в операционную. Я оттуда не выйду. Я не