Истинный север - Александра Бэнкс

— Лиза, — говорит брюнетка с сигаретой, слегка улыбаясь.

— Синтия, дорогая. С первым днём тебя. Начнёшь с наших завсегдатаев, ага? Самое время узнать их странные привычки, — подмигивает она.

Я усмехаюсь.

— Звучит отлично.

Дверь открывается, звенит крошечный серебристый колокольчик. Обе женщины проходят мимо пожилой дамы в таком же персиковом платье и белом фартуке.

— Ты, должно быть, Луиза?

— Да, мэм. Вы Дарла?

Она кивает и машет рукой, приглашая внутрь.

— Проходи, милая. Твоя форма в подсобке, ждёт тебя.

Я сияю ей в ответ.

Пока всё идёт хорошо.

Захожу следом за остальными. Синтия вдруг оборачивается с удивлением на лице.

— Эй! Ты разве не та самая с кулинарного шоу? Несколько недель назад?

Я замираю на месте. Рот открывается.

И ни звука.

Чёрт.

Гарри

— Хоп-хоп! — я подгоняю сзади небольшое стадо телок. Старик покачивается в седле. Как всегда — в стельку. Пусть свалится и размажет себе лицо — будет по заслугам.

— Гарри! Подгони их вперёд.

Ну да, а то сам не вижу.

Он ведёт это стадо только потому, что пьян в хлам и не замечает, когда какая-нибудь скотина отстаёт. Даже на этом нашем клочке земли от него больше вреда, чем пользы. Я машу рукой — мол, слышал, но по сути игнорирую приказ.

У него один из тех редких дней, когда он способен на что-то большее, чем просто валяться на кушетке. Мать выпросила, чтобы я взял его с собой. Хоть он и обуза, но я понимаю — ей проще, когда его нет дома.

Меньше ходить по острию.

Так что я с радостью покупаю ей немного покоя. Когда последняя телка загнана в загон, я боком разворачиваю кобылу и, перегнувшись с седла, захлопываю ворота. Тяжёлая железная петля падает на деревянный столб, и я откидываюсь назад. Двадцать голов на продажу. Этого хватит, чтобы пару месяцев держаться на плаву.

Далеко не то, что было, когда у нас была молочная ферма. Пять лет назад. Мы оказались слишком медленными. Слишком устаревшими, в то время как другие фермы обновлялись — насосы, грузовики. Старик тогда злобно шипел: «Зачем тратить деньги на то, что мы и так делаем?» В итоге нас обошли. Цены упали, пришлось искать выход.

Разведение крупного рогатого скота стало логичным следующим шагом.

Да за деньги я больше к коровам с доильным аппаратом не подойду.

— Во сколько грузовик приедет? — спрашивает старик, раскачиваясь на лошади, подходя к воротам.

— В конце дня. Я сам займусь отбором, если хочешь пройтись по периметру.

Он смотрит на стадо. Коричневые шкуры блестят на солнце. Но самое главное — быки в теле. Всё-таки три года, что я вкладывался в пастбища, дали результат. Когда эту партию заберут, смогу отложить в счёт бизнеса и, может, сделать ставку на участок побольше. Даже на полноценное ранчо, если подожду ещё немного.

На другом конце поля, у дома, мать выходит на заднее крыльцо и останавливается на верхней ступеньке. В одной руке у неё тарелка, в другой — кухонное полотенце. Я машу ей, и она машет в ответ. Её безмолвная перекличка, когда я работаю с отцом. Словно она доверяет ему не больше, чем я.

Я справлюсь с этим дураком. Единственный, кому он может навредить здесь — это он сам. А вот в доме — другая история.

Что-то глухо грохнуло.

Стадо вздрагивает.

Я ищу глазами его шляпу.

Пусто.

Блядь.

Соскальзываю с лошади, перелезаю через деревянную изгородь и иду туда, где животные расступились. Между копыт, в пыли, валяется он. Без сознания. Я знал, что он пьян, но это… новый уровень. Даже для него.

Переворачиваю его одной рукой — голова болтается.

— Иисусе Христе...

Я поднимаюсь, направляясь к изгороди.

— Ма! Открой калитку, а?

Она роняет тарелку и полотенце прямо на ступеньки и спешит ко двору, её потёртая длинная юбка скользит по жёлтой траве. Завидев мужа на земле, она замирает. Берётся за калитку, смотрит секунду, затем отстёгивает защёлку и становится в ожидании, чтобы впустить меня.

Я разговариваю с этим старым кретином, поднимаю его исхудавшее тело с земли и несу домой, следуя за матерью, которая идёт впереди. Надеюсь, она не думает, что это её вина. Последние годы она слишком часто идёт ему на уступки — лишь бы в доме было спокойно.

Господи, как, чёрт побери, это до сих пор наша жизнь?

Она поднимается по ступенькам и открывает дверь.

— На кушетку, родной. Я его умою.

— Пусть проспится, Ма. Не нужно его нянчить.

— Может быть, — говорит она почти шёпотом.

В доме пахнет жарким. Ароматы приправленных овощей и запекающегося мяса переплетаются в воздухе.

— Что готовишь, Ма?

— Подумала, может, если накормить его чем-нибудь посытнее, алкоголь не так ударит в голову. Жаркое, и всё такое.

— Всё о нём думаешь, — целую её в лоб. — Не понимаю, почему.

— Однажды, Гаррисон Роулинс, ты полюбишь кого-то так сильно, что готов будешь вывернуться наизнанку, лишь бы с этим человеком всё было хорошо. Даже если самому станет хуже. Тогда ты поймёшь, что у тебя есть нечто настоящее. То, за что стоит бороться.

Она похлопывает меня по щеке, как делала все двадцать восемь лет моей жизни. Я заставляю себя улыбнуться. У меня ведь это уже было. Или, по крайней мере, я так думал.

Луиза была для меня той самой. Девушкой, от одной её улыбки я рассыпался на части. Каждую секунду, пока мы были вместе. Пока она не разнесла моё сердце в щепки. Я всё ещё её люблю. Наверное, всегда буду. Мы были молоды. Но так не чувствуют к кому-то, если это просто мимолётное увлечение.

Я молчу, и мать склоняет голову.

— Ты ещё встретишь свою любовь, я обещаю.

Я даже не могу ответить.

Раздаётся звонок телефона, и она тут же бросается к нему, стараясь успеть, пока старик не проснулся.

— О, здравствуй, Эвелин.

Лучшая подруга мамы. Счёт за телефон тому подтверждение.

Я киваю «увидимся» и выхожу через заднюю дверь. С той ночи я себе не позволял о ней думать.

Но это не значит, что она не врывалась в мои мысли каждый грёбаный день с тех пор.

Я иду к загону, где оставил лошадь — она всё ещё привязана к калитке. Хорошая кобыла. Надёжная. Надо бы дать ей имя. Но это кажется слишком опасным. Лошади умирают. Их продают. Я не выдержу, если снова к кому-то привяжусь.

Чёрт побери, ну и жалкий же я.

Даже мысли мои бегут от меня