(не) убежать от него - Агата Ковальская

— В машину, быстро, — бросил мне Демид и пошел к воротам. Я бежала за ним, задыхаясь от волнения.

— Ты что-то увидел? — бормотала я, — Скажи, что там было?

— Потом, Полина, — рявкнул он, — Надо убираться отсюда. Брось ты этого медведя!

— Нет, — замотала я головой, — Не брошу! — он перехватил у меня игрушку и потащил меня за руку.

Холодная рукоятка двери машины, знакомый лязг замка. Я потянула ее, все еще ощущая на губах приторную сладость ваты и смешанное чувство легкости и тревоги. Опустилась на пассажирское сиденье, которое мирно скрипнуло. Прежде чем захлопнуть дверь, инстинктивно обернулась, бросив взгляд на заднее сиденье.

Там, прислонившись к стеклу, сидел мой плюшевый свидетель сегодняшнего безумия. Огромный медведь цвета кофе с молоком. Одна его черная стеклянная бусина-глаз ловила отблеск уличного фонаря и сверкала темным, наивным пониманием. Он смотрел на меня, и в этом взгляде был целый мир, который мы только что покинули: визг каруселей, свист ветра в ушах на качелях, глухой стук пуль по жестяным мишеням в тире, липкие пальцы. Он был абсурдным, нелепым и бесконечно дорогим якорем в этом шторме. Символом часа, когда можно было просто бояться высоты, а не людей.

Демид завел мотор, и я уже собралась пристегнуть ремень, когда тень закрыла свет.

Не одна. Сразу несколько.

Они материализовались из темноты, словно вырастая из самого асфальта — плотные, безликие силуэты. Дверь со стороны водителя рывком распахнулась, и чья-то сильная рука вцепилась в куртку Демида, грубо выдергивая его из машины. Я вскрикнула, но мой крик был заглушен хриплым: “Не дергайся, крошка, будет хуже”. Со стороны пассажира дверь тоже открыли. На меня пахнуло перегаром, дешевым табаком и потом.

— Вылезай, красавица, с гостинцем, — прорычал низкий голос. Медведя выхватили из салона первым. Мой крик, когда его грубо швырнули на мокрый асфальт, был беззвучным. Он упал плашмя, и его блестящий глаз-бусина, тот самый, что секунду назад ловил свет, уставился в черное небо. По его боку, цвета кофе с молоком, теперь расползалось грязное пятно. Какая-то детская, иррациональная жалость, острее страха за себя, сжала мне горло. Это было не просто уничтожение игрушки. Это был плевок на тот единственный час, где мы смеялись, где я дышала полной грудью, где он, этот дурацкий медведь, был символом победы — пусть и в тире, пусть и временной. Они отняли его так же легко и цинично, как отняли у меня отца, дом, покой. Просто выкинули в грязь.

Потом скрутили и меня. Ладони, залепленные пластырем, бесцеремонно ощупали руки, заломили за спину. Скотч хрустнул на запястьях, полосой впился в рот. Все произошло за двадцать секунд. Тише, чем выключение двигателя. Эффективнее, чем облава. Последнее, что я увидела, прежде чем меня грубо развернули к фургону, — это одинокая игрушка, лежащая под колесом чужой машины. Капля дождя упала ей прямо в стеклянный глаз.

Меня втолкнули в глухой черный фургон, стоявший вплотную к нашей машине. Демида — следом. Он не кричал. Он молча, тяжело дышал, и в этом дыхании слышалось не столько страх, сколько ярость, которую сковывали стальные пальцы. Дверь захлопнулась, отрезав последнюю полоску света с улицы. Фургон рванул с места. Мы катились по кочкам, падали на жесткий пол, ударяясь плечами, головами. В кромешной тьме не было ни времени, ни пространства, только рев мотора, вибрация металла и запах бензина, мазута и чужой паники. В грохочущей темноте фургона, при каждом толчке, я чувствовала не только боль от ударов о металлический пол. Я чувствовала тупую, ноющую пустоту там, где минуту назад на заднем сиденье лежало теплое, глупое доказательство, что жизнь может быть и другой. Их жестокость была точечной: они знали, что бить надо по самому беззащитному. По тому, что делает человека человеком. По памяти о каруселях.

Поездка длилась вечно. Или пять минут. Потом фургон остановился, двигатель заглох. Нас вытащили, протащили по какой-то земле — сперва асфальт, потом щебень, потом хрусткий бурьян. Ключ звякнул в замке, скрипнула тяжелая дверь.

И вот мы внутри.

Это был не тот дом. Совсем не тот.

Тот дом Демида был теплым и уютным, жилым и дышащим теплом и запахом выпечки. Этот… это была разлагающаяся плоть. Заброшенный дачный дом, может, бывший щитковый барак. Воздух стоял спертый, пропитанный запахом сырой штукатурки, мышиного помета, старой печной золы и чего-то кислого, забродившего. Под ногами скрипел рассохшийся, местами провалившийся пол, укрытый слоем пыли и грязи. Стены, обшарпанные, с осыпавшимися обоями в жутких цветочках 70-х, были испещрены надписями, похабными рисунками и темными разводами от протечек. На потолке чернело большое пятно плесени, похожее на карту неведомого континента.

Нас бросили в середину комнаты, бывшей, вероятно, гостиной. В углу валялась опрокинутая печка-буржуйка с оторванной трубой. Единственным источником света была масляная лампа, поставленная на ящик из-под пива. Её неровный, прыгающий свет выхватывал из мрака обломки мебели: сломанный стул с торчащей пружиной, как кишка, пустые бутылки, груду тряпья в углу. Окна были заколочены гнилыми досками, сквозь щели которых пробивался бледный свет уличного фонаря, стоявшего где-то вдали.

Бандиты молча расселись на единственной целой лавке у стены. Их лица в пляшущем свете лампы казались вырезанными из желтого воска — безэмоциональными, усталыми. Они просто ждали. Ждали Волка.

Я стояла, всё ещё со связанными руками, и дрожала. Но теперь не только от страха перед неизвестностью. От этого места. Оно втягивало в себя тепло, надежду, саму жизнь. Оно было не просто укрытием — оно было символом конца. Тупика. Здесь не было дорогих обоев, которые можно сорвать. Здесь всё уже давно умерло и медленно превращалось в прах.

Я украдкой посмотрела на Демида. Он стоял чуть впереди, как бы прикрывая меня собой. Его профиль в полусвете был резок, как лезвие. Он не смотрел на бандитов. Он изучал комнату. Его взгляд скользнул по заколоченным окнам, по слабому месту в полу, по груде бутылок в углу. Он не оценивал убожество. Он искал выход. Оружие. Возможность. Даже здесь, в этой гниющей пасти, его ум работал, просчитывая шансы.

И в этом контрасте — между мертвым домом и его живым, яростным вниманием — моя дрожь немного утихла. Сменилась леденящим спокойствием. Мы были в логове зверя. Но даже здесь, среди этих черных, грязных