(не) убежать от него - Агата Ковальская

Дверь с скрипом открылась, впустив поток ледяного воздуха и новую, широкую тень. Шаги, тяжелые и неспешные, застучали по гнилому полу.

Он пришел.

Волк оказался высоким молодым мужчиной с безупречной стрижкой и ухоженной бородкой. Дорогой костюм идеально сидел на его накачанной фигуре. Я во все глаза смотрела на этого блондина, будто бы сошедшего с обложки журнала — по моим представлениям так выглядит успешный бизнесмен, но никак не криминальный авторитет. Эта нестыковка между внешним лоском и обстановкой гниющего дома была пугающей сама по себе.

— О, Демид, — радушно улыбнулся Волк, обнажив белые, ровные зубы. — Сколько лет, сколько зим! Давно не виделись.

— И еще бы столько же не видеть, — процедил Демид. Его голос был тихим и плоским, как лезвие. — Что за цирк ты устроил?

— По-моему, аттракционы — это твоя прерогатива, — хмыкнул Волк и повернулся к хмурому мужчине с безобразным шрамом на щеке. — Бек, развяжи наших гостей. И посади за стол. Вежливо.

Тот молча кивнул, и через мгновение мои запястья, перетянутые скотчем, освободились. Я судорожно потерла онемевшую кожу, сплела пальцы, но дрожь не унималась. Легкий толчок в спину от Бека заставил меня сделать шаг к столу, за которым уже восседал Волк.

— Так вот ты какая, Аркашина дочка, — протянул он, изучая меня взглядом, в котором не было ни капли тепла, лишь холодное любопытство. — Не зря папаша твой старался, деньги наши прятал… — он присвистнул, игриво, и от этого стало еще страшнее. — Для дочки, значит, старался.

— Слушай, Волк, — Демид смотрел на него исподлобья, не отводя глаз. — Аркашка сволочью был, но она ничего не знает. Думаешь, я сидел бы и ждал, если бы она хоть что-то могла сказать? Мы в их халупе все вверх дном перевернули. Там чисто.

— Там чисто, — с готовностью согласился Волк, его улыбка стала тоньше. — Но это не значит, что она ничего не знает. Слышишь, девочка, придется тебе вспомнить. — Он произнес это мягко, почти ласково, но от этих слов у меня по спине пробежали мурашки. Я окончательно, костно поняла: этот человек в дорогом костюме пойдет на все. И ждать пощады не стоит.

— Ты чего молчишь, а? — продолжил он, наклоняясь чуть вперед. — Боишься? Это правильно. Меня стоит бояться. Потому что я никого никогда не жалею. — Его голубые глаза, такие светлые и ясные, сверкнули ледяной искрой. — Никого и никогда. Понятно?

— Да, — выдохнула я, сглатывая тугой, горячий ком в горле. — Я понимаю. Но и вы поймите… я правда ничего не знала о делах папы. Он мне ничего не рассказывал.

Волк внимательно выслушал мои запинающиеся слова, его лицо оставалось невозмутимым и вежливым. Он достал из внутреннего кармана пиджака шелковый платок и начал медленно, тщательно протирать пальцы, будто только что дотронулся до чего-то грязного.

— Видишь ли, Полина, — заговорил он тихо, задумчиво, — я склонен верить Демиду. Он профессионал. Если он говорит, что в доме чисто, значит, так оно и есть. Но. — Он отложил платок в сторону и посмотрел на меня, и в этом взгляде не осталось ничего человеческого. — Это не отменяет простой истины: твой отец украл у меня очень, очень много денег. И они никуда не исчезли. Они где-то есть. И если ты, его единственная родственница, его кровиночка, о них не знаешь, то кто же знает? Может, он оставил подсказку. Игрушку. Записочку в старой книге. Что-то, что значит всё для тебя и ничего — для постороннего.

Он жестом подозвал Бека. Тот подошел и молча положил перед Волком на стол тяжелый, тупой тесак, какой используют для разрубки мяса. Лезвие было матовым, неочищенным.

— Я не люблю долгих уговоров, — вздохнул Волк, как человек, вынужденный делать неприятную, но необходимую работу. — Они нервируют и меня, и моих гостей. Поэтому давайте ускоримся. Демид, ты мне как брат, но бизнес есть бизнес. — Он повернулся к Демиду. — У тебя есть до того, как я сосчитаю до пяти, чтобы убедить свою подопечную быть более сговорчивой. Если нет — Бек прострелит тебе коленную чашечку. На левой ноге. Я считаю, это справедливо, ты же левша? Потом, на твоих глазах, мы начнем отрезать от мисс Полины небольшие, не жизненно важные кусочки. Начнем, пожалуй, с мизинца на левой руке. Он маленький, незначительный. Возможно, после него она всё вспомнит.

Воздух в комнате перестал существовать. Ледяная волна накатила на меня, сдавив виски. Я уставилась на тесак, потом на неподвижное лицо Демида. Он не дрогнул. Только его глаза, темные и горящие, впились в Волка с такой ненавистью, что, казалось, должны были его испепелить.

— Волк, ты сумасшедший ублюдок, — тихо сказал Демид.

— Один, — начал счет Волк, его голос был мелодичным и спокойным.

— Он ничего не оставлял! Я тебе говорю! — закричала я, но мой голос был слабым, полным слез.

— Два.

Демид молчал. Его челюсть была сжата так, что выступили белые пятна на скулах. Он смотрел на меня, и в его взгляде я прочитала не просьбу, а мучительную невозможность что-либо сделать.

— Три.

Бек невозмутимо взвел затвор пистолета. Сухой, металлический щелчок прозвучал громче любого крика.

— Она не знает! — рявкнул Демид, делая шаг вперед. Двое других бандитов тут же схватили его за плечи.

— Четыре.

И во мне что-то порвалось. Не страх за себя. Страх за него. За то, как его тело обмякнет от боли. За то, что он останется калекой из-за меня. За то, что я буду смотреть, как ему ломают жизнь по частям. И только потом начнутся мои собственные мучения. Это был расчетливый, идеальный удар по моей психике.

— КНИГА! — вырвалось у меня срывающимся, истеричным криком. — Есть книга! Старая, в кожаном переплете! Достоевский!

Волк медленно, с театральным разочарованием, выдохнул.

— Пять. — Он сделал паузу. — Ну вот. Совсем другое дело. Какая книга, Полина? Говори. Подробно. И помни, если ты врешь, следующая цифра будет “шесть”, а у Демида будет прострелено уже два колена.

Я рыдала, слова путались, вылетали обрывками. Я рассказала про Достоевского, про то, как папа говорил, что это великая книга и постоянно ее перечитывал, про то, что я только недавно об этом вспомнила… Демид сидел, опустив голову, его плечи были напряжены до дрожи. Он проиграл этот раунд. Проиграл из-за моей слабости. Из-за того, что Волк правильно нашел рычаг — не мою боль, а мою неспособность вынести чужую.

Когда я закончила, в комнате повисла тяжелая тишина. Волк задумчиво постучал пальцами по рукоятке тесака.

— Видишь,