Как поцеловаться рождественским утром - Дженни Проктор

— И ты думаешь, я позволю тебе ее срубить? — спрашиваю я. Честно говоря, он в своем уме? Дерево теперь метра три. С такой историей он правда хочет его срубить?

— Не стал бы, — говорит Ной, подходя ближе. — Если бы не одно «но». Оно уже не развивается. — Он подзывает меня и указывает на основание ствола, отодвигая ветки. — Вон там, у корней, ствол начал размягчаться. Я вызывал лесовод на прошлой неделе. Ничего хорошего.

— И ты ничего не можешь сделать?

Ной качает головой.

— К сожалению, нет. Оно не растет уже несколько лет. Говорят, высоты не хватает, климат неподходящий. Слишком сыро. Слишком влажный воздух. Ему, можно сказать, повезло, что оно прожило так долго.

— То есть оно умирает? — спрашиваю я, и от этой мысли мне становится грустно.

— Что-то вроде этого, — отвечает он. — Может, продержится еще пару лет. Но ему тут не по себе.

Я провожу ладонью по ветке и замечаю сухие коричневые иглы на концах отдельных побегов. Их немного, но, думаю, у дерева, которое растет в земле, их вообще не должно быть.

— Ной, мне не нужна елка сегодня. Или вообще не нужна. Если погода не улучшится, семья Питерсон может и не приехать. Не хочу рубить твое дерево зря.

Он поднимает взгляд на крону, ставит одну ногу на камень, держит пилу свободно, будто не замечает ее веса. На этом склоне, в брезентовой куртке, с бородой и, прости Господи, пилой в руке, его и без того суровая мужская энергетика удвоилась.

Я три года жила в городе, и подобную брутальность не видела давно. И она... определенно на меня действует.

— Это не будет зря, — наконец говорит Ной. — Даже если Питерсоны не приедут, Рождество все равно наступит. Я буду здесь. — Он смотрит на меня и чуть пожимает плечами, будто ему трудно произнести следующее: — И ты тоже.

От этих слов я ясно понимаю: под суровой внешностью Ноя прячется человек, который совсем не хочет встречать праздники в одиночестве, каким бы неприступным он ни делался при родных.

Воодушевленная его признанием, я подхожу к нему, становлюсь на носки, обхватываю его предплечье ладонями и целую в щеку.

Кожа над бородой теплая, несмотря на холодный воздух. Я задерживаюсь, едва касаясь его носом и вдыхая его запах.

— Спасибо, — тихо говорю я. — Для меня это много значит.

Когда я опускаюсь на пятки, рыхлый снег сдвигается под ногами, и я теряю равновесие. Я только успеваю качнуться, как Ной удерживает меня, обвивая рукой мою талию и притягивая к себе.

Я инстинктивно кладу ладони ему на грудь.

— Осторожно, — произносит он глухо, чуть хрипло.

Я поднимаю голову, его лицо совсем рядом, голубые глаза смотрят прямо на меня.

Как и тем утром на кухне, его взгляд накрывает меня, и мое лицо вспыхивает. Я прикусываю губу, и взгляд сам падает на его губы. Они так близко, что я вижу золотистые искры в бороде и крошечную родинку под нижней губой.

Его рука сжимается у меня на спине, пальцы ложатся увереннее. И на мгновение мне кажется, он вот-вот поцелует меня. Он облизывает губы и наклоняется так, что наши носы соприкасаются... но потом отстраняется, тихо откашливается.

Его рука скользит с моей спины, задерживается на локте, будто хочет убедиться, что я не упаду, и лишь тогда отпускает.

Я опускаю ладони с его груди и делаю шаг назад, надеясь, что пылающие щеки он спишет на мороз. Хотя правда в том, что я едва держусь, чтобы не растаять от смущения.

Хотя... возможно, и смущаться особо нечего. Он явно хотел меня поцеловать. Признаки были все. Он даже наклонился так низко, что наши носы коснулись.

Так почему же он отступил?

Разочарование остро кольнуло, и я отворачиваюсь, заставляя себя смотреть куда угодно, только не на Ноя.

Последние дни он меня раздражал, сбивал с толку, выводил из себя. Но и зацепил, и удивил, и заставил хотеть большего. Гораздо большего, как оказывается. Потому что я еще никогда так не расстраивалась из-за несостоявшегося поцелуя.

— Мне стоит... — Ной кивает на елку и поднимает пилу.

— Да. Хорошо, — говорю я. — Спасибо, что... — я вяло машу рукой вдоль своего тела, словно это достаточное объяснение, почему я едва не навернулась. — Поймал меня.

Ной криво усмехается.

— Это так называется?

Я задорно приподнимаю брови, радуясь, что он не делает вид, будто ничего не произошло.

— К сожалению, этим все и ограничилось.

Сначала я думаю, что Ной не расслышал, но когда он нагибается и ставит пилу к стволу, я ловлю на его лице едва заметную усмешку — он, конечно, все понял.

Когда мы тащим елку обратно к дому, я невольно представляю, как мы с Ноем будем вместе украшать дом под музыку, пить гоголь-моголь и развешивать игрушки, будто попали в рождественский фильм про любовь. Он ведь сам сказал, что может помочь.

Но после почти-что-поцелуя на склоне я бы не удивилась, реши он исчезнуть сразу, как только елка окажется в доме.

Однако он этого не делает. Как только пихта стоит в подставке, мы вместе переносим коробки с украшениями вниз, а потом он разжигает камин и принимается вплетать гирлянды в ветки.

Я включаю рождественскую музыку, и очень скоро полностью погружаюсь в магию превращения дома на ферме Stonebrook в зимнюю сказку. Оливия говорила, что можно обойтись без излишеств, но, честно говоря, начав, я уже не могу остановиться.

Крошечная деревушка со снежными крышами. Гирлянда с огоньками. Игрушки всех цветов радуги. Ароматные шишки, пахнущие корицей. Красивая рождественская сцена и набор медных фигурных елок, которые я ставлю на каминную полку, где они отражают колеблющийся огонь.

Вечер получается вовсе не кинематографичным. Ни поцелуев под омелой, ни уютных объятий у камина. Но мы периодически ловим взгляды друг друга. И каждый раз, проходя мимо, он касается моей руки, плеча или поясницы.

И каждый раз по коже будто пробегает искра, усиливая мое чувство его близости. Чем дольше мы вместе, тем больше он расслабляется, и я начинаю думать, что, возможно, понемногу его понимаю. Он тихий и немного напряженный. Ценит одиночество и не любит пустые разговоры. Ему удобно, если