Как поцеловаться рождественским утром - Дженни Проктор

— Ты сможешь вправить плечо? — спрашиваю я. — Откуда ты вообще знаешь, как это делать?

Он тяжело выдыхает и проводит ладонью по лицу, словно ему физически больно вести этот разговор.

— Я знаю, потому что я врач. — Он запинается, в глазах сгущаются тучи. — Когда-то был врачом. Но это я смогу. Если ты позволишь.

На секунду я почти забываю, как сильно болит плечо.

Ной — врач? Ну, хотя бы понятно, почему он так уверенно меня обследовал на снегу.

— Я не понимаю, — говорю я. — Если ты... почему ты тогда?..

Его взгляд смягчается. Он поднимает руку и легонько проводит большим пальцем по моей щеке.

— Это не важно, — мягко говорит он. — Ты позволишь мне помочь? Нет смысла лежать и терпеть боль.

Я киваю и откидываюсь на подушки. Меня снова накрывает волна тошноты. Я закрываю глаза, пару раз глубоко вдыхаю, потом снова смотрю на Ноя, его взгляд теплый и внимательный.

— Ладно. Я тебе доверяю.

Он коротко кивает, потом осторожно разворачивает меня, предполагаю так, чтобы ему удобнее было добраться до плеча.

— Снимем это? — спрашивает он, чуть потянув за мой свитер. Он застегивается спереди, а под ним у меня майка, но от самого вопроса я краснею.

Я мысленно одергиваю себя. Ной — врач, и сейчас он просто... лечит меня.

Я киваю и пытаюсь одной рукой расстегнуть пуговицы, но он мягко отодвигает мою ладонь и делает это сам. В этом нет ничего эротичного. Мне больно, он ведет себя предельно профессионально. Но его сосредоточенное молчание, уверенные движения, спокойная компетентность — все это чертовски притягательно, и я не могу отвести взгляда. Насколько вообще можно быть завороженной, когда у тебя вывихнуто плечо.

— Приподнимись, — просит Ной. Он снова обнимает меня за спину, помогает сесть, стягивает свитер с плеч и вытаскивает его из-под меня. — Полный вывих, — говорит он. — Передний. Самый частый. Это значит, что кость сместилась...

— Вперед и вниз, — подхватываю я. — Я знаю.

Он с легкой улыбкой кивает.

— Забыл, что имею дело с медсестрой.

Он бережно берет меня за руку, и я зажмуриваюсь, готовясь к тому, что будет.

— Постарайся расслабиться, — говорит Ной тихим, успокаивающим голосом, и я глубоко вдыхаю.

— Хорошо. Еще один такой вдох.

Я втягиваю воздух, и прежде чем успеваю понять, что он делает, Ной меняет угол, надавливает, тянет, потом резкий толчок и щелчок.

Облегчение приходит мгновенно, и я выдыхаю воздух, который все это время держала в легких.

— Как сейчас? — спрашивает Ной. Его ладонь скользит по моей руке, он осторожно двигает ее, поднимает, отводит, потом делает медленный круг.

— Лучше. Намного лучше, — отвечаю я.

Он кивает.

— Хорошо. Боль все равно будет. Пей тайленол и ибупрофен. Можно чередовать каждые четыре — шесть часов, если понадобится. И я придумаю тебе какую-нибудь косынку на пару дней, чтобы не перегружать руку. А сейчас я принесу обезболивающее...

Я успеваю ухватить его за рукав, прежде чем он отходит.

Он снова опускается на корточки рядом. Я тянусь к его руке, и он берет мои пальцы, мягко зажимая их между своими ладонями.

— Спасибо, — говорю я. — Так гораздо легче, чем ехать в больницу.

Его лицо остается непроницаемым, что неудивительно. Если у меня лицо — стекло, на котором видна каждая эмоция, то у него сейчас маска из камня.

— Пожалуйста, — говорит он и чуть сжимает мои пальцы. Я совсем не разочарована тем, что он не торопится их отпускать.

Я большим пальцем провожу по его костяшкам.

— Ты врач, — просто говорю я.

В его глазах мелькает тень, он глубоко вздыхает. Физически он руку не отдергивает, но я почти чувствую, как он закрывается.

— Уже нет, — отвечает он глухо.

— Я не понимаю, — во второй раз повторяю я.

Он пожимает плечами.

— Там нечего понимать.

Конечно, есть. Но спрашивать дальше — явный перебор.

— Какая у тебя была специализация? — осторожно спрашиваю я, надеясь, что прошедшее время оставит ему пространство для ответа.

Его челюсть напрягается.

— Неотложка.

— Жестко.

— Ага, — коротко роняет он, и я вдруг остро чувствую желание вытянуть его обратно. Заставить посмотреть мне в глаза и сказать, что болит. Потому что там определенно что-то болит. Рана под кожей, делающая его взгляд пустым.

Он наконец выскальзывает из моей руки и поднимается.

— Сейчас вернусь, — говорит он.

Ной возвращается через пару минут, но как будто не до конца. Он внимателен, вежлив, заботлив, ему важно, чтобы мне было удобно. Но ведет он себя со мной как с пациенткой. Не как с подругой.

Он разогревает оставшийся суп и хлеб, которые я собиралась съесть на ужин, но отказывается поесть со мной. Следит за огнем, подбрасывает поленья, когда нужно, но не садится рядом. Не расслабляется. И ни разу не встречается со мной взглядом.

Чем дольше это продолжается, тем сильнее ноет у меня внутри. Он уже настолько мне нравится, что я хочу узнать его историю. И больше всего хочу, чтобы ему стало легче.

В учебе я не успела наработать большой опыт, но в больницах я была достаточно, чтобы понять, насколько эта работа выматывает. Как она высасывает силы. А отделение неотложки — это вообще отдельная степень ада.

Я доедаю суп и смотрю в огонь, когда Ной появляется снова. Я уже решила, что он лег спать, так что его появление удивляет. Не говоря ни слова, он опускается на корточки перед камином, подкладывает еще одно полено, потом откидывается на пятки и смотрит на меня:

— Тебе что-нибудь нужно? Или помочь подняться наверх?

— Я еще не готова спать. И думаю, что, когда буду, сама доберусь. Ноги вроде бы работают, — я пытаюсь улыбнуться, но его лицо даже не дергается.

Похоже, версия Ноя «доктор Хоторн» — это сплошной деловой режим.

— Завтра, скорее всего, будут синяки, — говорит он. — Постарайся не перенапрягаться.

Я киваю.

— Да, доктор.

Он вздрагивает, и я моментально жалею, что это сказала.

— Ной, подожди, — торопливо прошу я, когда он отворачивается. — Я не хотела...

Слова сами сходят на нет. Он замирает и оборачивается, глядя на меня через плечо.

— Прости, — говорю я. — Я не хотела, чтобы это прозвучало насмешкой.

Он засовывает руки в карманы, смотрит в пол.

— Я знаю.

— Я не стану лезть с расспросами, — произношу я мягко, надеясь, что сейчас не сделаю только хуже. — Но если вдруг захочешь поговорить... говорят, я неплохо умею слушать.

— Говорить не о чем, — слишком быстро отвечает он. — Я был врачом, теперь нет.