Как поцеловаться рождественским утром - Дженни Проктор

— Это чувство почти убедило меня пойти в родильное отделение, а не в детскую реанимацию, — говорю я. — Рождение — чудо и у людей.

Он поддевает козленка под подбородком.

— С козами, наверное, легче.

Я смеюсь.

— Ни планов родов, ни нервных будущих пап. Пожалуй, ты прав.

— Придумали ей имя? — раздается голос позади. Я оборачиваюсь, к нам идет светловолосая женщина в куртке с логотипом Stonebrook, джинсах и резиновых сапогах.

— Пока нет, — отвечает Ной, потом поворачивается ко мне: — Это Келли, управляющая фермой. Келли, это Меган. Оливия наняла ее присматривать за офисом, пока все в Италии.

— Приятно познакомиться, — говорит Келли. — Оливия сказала, что ты приедешь. Хотела зайти раньше, но с погодой не было времени. С фермой хлопот много, когда идет снег. Ты ведь родственница? Чья-то сестра? Или кузина?

— Просто подруга, — говорю я. — Или… подруга подруги.

Келли улыбается.

— Друзья друзей — мои друзья. Спасибо, что выручаешь. Я никогда не видела Оливию настолько обеспокоенной тем, как оставить здесь все в порядке.

Я бросаю на Ноя выразительный взгляд.

— Спасибо, — говорю я с откровенным торжеством. Я знала, что я здесь не просто так. — Мне приятно помочь.

У Ноя звонит телефон. Он бросает взгляд на экран.

— Мне нужно ответить. Я сейчас вернусь.

Он уходит, а я улыбаюсь Келли.

— Честно, я рада услышать, что здесь действительно нужна. Я чувствовала себя странно. Особенно в такую погоду. Если встречу накануне Рождества отменят… не знаю. Неприятно ощущать себя лишней.

Келли хмурится.

— Тебе кто-то сказал, что ты лишняя?

Я едва заметно морщусь.

— Нет-нет! Наверное, я неправильно поняла.

Она смотрит твердо.

— Меган.

Она слишком проницательная.

— Ной… намекнул, что работа — только прикрытие под какую-то странную рождественскую задумку. Он считает, что семья не хотела оставлять его одного.

Глаза Келли расширяются.

— Он тебе это сказал?

Я киваю.

— В первую же ночь.

Келли фыркает, тихо смеясь.

— Надо же, догадался. У него, значит, наблюдательность проснулась.

Я хмурюсь.

— Подожди. То есть это все-таки подстава?

— Нет-нет, — говорит Келли. — Ты здесь нужна. На все сто. Но Оливия наняла тебя… скажем так, осознанно. Не то чтобы у меня свекровь не рвалась помочь, она бы с радостью, но Ной вряд ли был бы в восторге от такого гостя. — Она пожимает плечами, будто говорит о пустяке. — Две вещи могут быть верными одновременно. Ты действительно нужна. Честно и по делу. Но после всего, что Ной пережил, никто не станет притворяться, будто ему не нужна компания.

— После чего он пережил? — спрашиваю я.

Келли морщится, будто поняла, что сказала лишнее.

— Да ничего особенного. В его профессии это бывает сплошь и рядом. Мне вообще не стоило это упоминать — все будет в порядке.

Она сказала больше, чем собиралась, и я не знаю, что ответить.

Что пережил Ной? И что это за профессия у него такая?

Часть меня хочет спросить дальше. Стоит немного поднажать и Келли наверняка расскажет. Но мысль о том, что я буду выспрашивать чужие тайны за его спиной… кажется неправильной. Будто предам доверие, которого у меня вообще-то и нет, но которое хочется заслужить.

И все же, если я скоро не разберусь, кто он такой, неизвестность сведет меня с ума.

Когда Ной возвращается, у него заметно более тихое, гаснущее настроение.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

Он кивает, убирая телефон в карман.

— Да. Все хорошо.

Я ему не верю. Но меня нельзя слушать: мой мозг уже в панике придумывает десятки возможных трагедий, секретов и болезненных историй, раз уж все вокруг так за него переживают.

— Пойдем обратно? — спрашивает он.

Я киваю, еще раз чешу малышку за ушком, и Келли берет козленка у меня на руки.

— Назови ее Ноэль, — говорю я, — раз она родилась почти под Рождество.

Козочка тихо блеет, и Келли улыбается.

— Думаю, она согласна.

— Ты какой-то тихий, — говорю я, пока мы идем обратно к дому.

— Я всегда тихий, — отвечает Ной. В его голосе нет ни обороны, ни раздражения. Просто констатация факта.

— Верно, — признаю я. — Но сейчас ты тише обычного.

Это звучит почти глупо. Знаю ли я Ноя достаточно хорошо, чтобы у нас было «обычное»? Но что-то в нем и правда изменилось. Он будто ушел внутрь себя. Слишком много мыслей, и все они тянут его туда, где нас двоих уже нет.

Мы идем молча несколько шагов, и он говорит:

— Это мама звонила.

— А. Сложный разговор?

Я уже готовлюсь к тому, что он отгородится, но он неожиданно отвечает:

— Не особо. Она просто переживает. Даже если старается не говорить об этом прямо, по голосу все слышно.

— Она в Италии, а ты здесь. Кто бы не волновался?

Ной косится на меня.

— Да, наверное.

— Ты еще можешь поехать, — говорю я. — Успеешь к Рождеству.

— Нет, — отвечает он. — У меня тут дела. — Он замедляется, когда мы подходим к крыльцу. — К тому же… если я уеду, кто поможет тебе украшать дом?

Я резко оборачиваюсь к нему.

— Ты поможешь? Я собиралась попросить, но не была уверена, что ты захочешь. Или что у тебя будет время со всеми этими… — я машу в сторону амбара, — фермерскими штуками.

— Фермерскими штуками? — переспрашивает он, уголок рта чуть дергается.

— Ой, да замолчи. Я же не знаю, чем ты тут занимаешься. Животные? Яблоки?

— Спасение девушек на обочине? — подсказка от него, и он едва заметно усмехается.

— Ты никогда мне это не забудешь, да?

Порыв холодного ветра проносится мимо нас, и Ной прячет руки в карманы пальто.

— Я понемногу делаю все, — говорит он. — Но сейчас Рождество. Фермерские штуки подождут.

— Рождество? — переспрашиваю я, поднимаясь с ним по ступенькам. — И что растопило лед вокруг твоего ворчливого сердца?

Он придерживает дверь.

— Угроза от Оливии расправиться со мной, если я не предложу помощь, могла сыграть свою роль.

Мы заходим на кухню, дверь закрывается за спиной, отрезая холод.

— А я думала, ты собирался делать все наоборот, — говорю я, подходя ближе. — Не поддаваться на ее уговоры. Ты — в свою сторону, я — в свою.

Он стоит так близко, что ему приходится наклониться, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Я правда так сказал, — отвечает он. — Но потом попробовал твой хлеб и решил, что ради некоторых вещей можно пойти на жертвы.

Я пытаюсь не улыбнуться, наклоняясь чуть ближе.

— Значит, все дело в хлебе?

— Ага.

— И ни в чем больше?

Его губы