Куда ты денешься? - Натаэль Зика
* Панеттоне — традиционный рождественский кулич из Милана. Высокий, с куполообразной шапкой, мягкий и сдобный, с цукатами и изюмом.
Пандоро — рождественский кекс из Вероны. В форме восьмиконечной звезды, без начинки: только мука, масло, яйца и сахар, с тонким ароматом ванили. Перед подачей его обычно посыпают сахарной пудрой.
Глава 50
Роспись была тихой — ни гостей, ни музыки, ни белого платья с фатой. Только небольшой зал в ЗАГСе на окраине, где за столом сидела немолодая регистраторша с усталыми глазами, да у стены переминался единственный свидетель — Денис Станиславович.
Алёна стояла напротив Максимилиана и чувствовала, что он держит её руку, чуть крепче, чем нужно, будто боится, что невеста исчезнет. Она и сама боялась — не его, не ЗАГСа, не кольца, которое он надел ей на палец, а того, что всё это может оказаться сном.
Слишком быстро всё происходило и до сих пор не верилось, что у неё получится…
Регистраторша произнесла положенные по протоколу, слова. Погружённая в свои мысли Алёна не вслушивалась.
Но когда она ставила подпись, рука не дрогнула, хотя внутри всё вибрировало и временами проваливалось. А потом у неё подкосились ноги, потому что Максимилиан её поцеловал её.
Сдержанно, коротко, но её словно током ударило.
И она, наверное, покачнулась бы, но муж — господи, муж!!! — держал хоть и бережно, но крепко. И разжал руки только тогда, когда убедился, что новобрачная прочно стоит на ногах.
Денис Станиславович, широко улыбаясь, крепко, по-мужски, обнял сначала розовую от смущения невестку, потом сына.
— Поздравляю. Добро пожаловать в семью, дочка!
И она едва не расплакалась.
Домой они вернулись к обеду.
Вера Николаевна с приплясывающим от восторга Саввой встретили их на пороге.
— Дядя Макс маму на ручках несёт!
И тут же насупился:
— Ты ножку ушибла?
— Нет, Савва, — поспешила успокоить его новоиспечённая бабушка, — теперь твоя мама здесь — хозяйка. А хозяйку в дом должен заносить её мужчина.
— Меня тоже носят на руках, — оживился Савелий, — и мама, и дядя Макс… Значит, я тоже хозяин? Немножко?
— Ты множко хозяин, — заверил его Максимилиан. — Самый главный после мамы!
Когда первые эмоции улеглись, а сын умчался в детскую с новой игрушкой, выяснилось, что всё время, пока они ездили, Вера не только присматривала за внуком, но и успела приготовить обед. Праздничный — с вином, с закусками, с горячим и даже пирогом.
Всё это великолепие пахло так аппетитно, что у Алёны заурчало в животе.
Они сели за стол: Максимилиан и Алёна рядом, Вера Николаевна напротив, Денис Станиславович — справа от жены, а Савва — на подушке, чтобы быть повыше — между бабушкой и дедушкой.
Еда была вкусной, слова и пожелания — тёплыми и душевными.
Алёна смущалась, не зная, куда деть руки, и чувствовала себя удивительно счастливой.
Максимилиан держался очень деликатно: сидел рядом, накрывал её руку своей, подкладывал в тарелку лучшие куски, и смотрел так, словно она была величайшим сокровищем.
А когда вечер перевалил за половину, и Савва давно спал, обняв рукой своего трицератопса, муж проводил её до спальни, но не вошёл, а остановился у двери. И поцеловал. Нежно и горячо, но без настойчивости, какая обычно следует за подобными поцелуями.
— Брачная ночь у нас откладывается, но это к лучшему, потому что я хочу, чтобы она была незабываемой и бесконечной, а не второпях и в условиях цейтнота — сказал он тихо. — Чтобы к девяти быть в Заозёрске, нам придётся встать в два ночи. Поедем в две пары рук, чтобы в один день обернуться — мама нам своего водителя отдаёт. Ложись и отдыхай, когда придёт время, я тебя разбужу.
Алёна посмотрела на человека, который всего несколько часов назад стал её мужем — за что ей настолько идеальный мужчина? Они ни разу ещё не переспали, а ведь мужчинам это надо! И всё равно он не торопит, не требует, не давит, а целует и говорит, что никуда не спешит и будет ждать, сколько понадобится.
Такой контраст после Германа…
— А ты? — спросила она.
— А я в соседней комнате. Тоже лягу — нам обоим нужно выспаться, — он улыбнулся. — Спокойной ночи!
И ушёл, тихо прикрыв за собой дверь.
Алёна постояла ещё немного, потом разделась, наскоро ополоснулась и легла в постель.
В два ночи Максимилиан тихо позвал её по имени и включил ночник, чтобы свет не ударил в глаза, а только выхватил из темноты его силуэт в дверях. Сказал, что мать собрала им бутерброды и термос с кофе в дорогу, документы он уже взял, машина у крыльца.
Алёна встала, наспех оделась, прихватила сумку и через несколько минут уже заняла место на заднем сидении.
Машина тихо выехала из посёлка и, набирая скорость, направилась к трассе.
— Знаешь, что я не понимаю — зачем мы тратим целый день? — спросила она, когда кофе был выпит и остатки сна улетучились без остатка. — Ведь в Москве столько ЗАГСов, можно управиться за час, а мы не только зря расходуем своё время, но еще и Поле вчера пришлось звонить знакомой и просить принять нас вне очереди.
— Ничего не зря, Алёнушка, — ответил Максимилиан. — Мне Соболев объяснил, что так будет намного быстрее, ведь за час в Москве можно только подать заявление, а выдадут свидетельство, в лучшем случае, через неделю, а то и через две. По правилам они обязаны сначала отправить запрос в тот ЗАГС, где мальчику выдавали документы, представляешь, как долго это будет длиться? А в Заозёрске со слов матери всё поменяют за пару часов, потому что всё под рукой, никакие запросы ждать не надо.
Она кивнула, принимая ответ.
Ровно в девять они стояли на крыльце небольшого, выкрашенного в бледно-жёлтый цвет неказистого здания. Внутри пахло пылью, бумагой и чуть-чуть кофе.
Полная женщина в строгом сером костюме подняла голову, и в её глазах мелькнуло узнавание.
— Никольская? — уточнила она. — Проходите. Заявление с собой?
Максимилиан положил на стойку папку с документами, которые подготовил Соболев. Женщина деловито просмотрела бумаги, кивнула и протянула бланк.
— Заполняйте. Сегодня у нас немного людей, так что, думаю, управимся быстрее.
Алёна взяла лист, и ручка в её пальцах на секунду замерла. Она смотрела на пустые строчки — фамилия, имя, отчество ребёнка, данные отца — и внутри у неё что-то сжималось. Столько лет она была одна, а в графе «отец» у сына стоял прочерк, и она каждый раз внутренне сжималась, когда приходилось показывать это свидетельство в садике