Империя Эйернон. Подари мне счастье - Аля Герм

— Ваше высочество! Мы не ждали... здесь, простите, не место для... здесь грязь, болезни... — Именно здесь моё место, — перебила его Ниса, и её голос, тихий, но прозвучавший с такой неожиданной чёткостью, заставил замолчать на мгновение даже стонущих в дальнем углу. Она прошла мимо ошеломлённого лекаря, её взгляд выхватил из полумрака первую же койку у входа.

На ней лежал солдат, почти мальчик, с бледным, испачканным землёй лицом. Он не стонал, а лишь уставился в брезентовый потолок, словно надеясь разглядеть в его складках ответ. Его левая рука, от кисти до локтя, была покрыта странным, мертвенной-чёрным, почти смоляным налётом, сквозь который, словно ядовитые кристаллы, проступали синие, ледяные прожилки. Это не было похоже ни на обычный обморожение, ни на гангрену. Казалось, сама плоть, сама жизнь превращалась во что-то иное, чужеродное и окончательно мёртвое, подчиняясь чужой, леденящей воле.

— Черная гангрена, — прошептал лекарь, беспомощно разводя руками. — Чары Воларда. Проклятые Ночные Всадники... Никакие зелья, никакие припарки не помогают. Замедляет процесс лишь отвар корня жгучей травы, да и то ненадолго. Остаётся только...Он не договорил, но его взгляд и жест, скользнувший к тускло поблескивавшей на груде тряпья пиле, были красноречивее любых слов.

Ниса медленно опустилась на колени в липкую, пропитанную кровью и грязью землю у постели. Она услышала за спиной сдержанный вздох Дагорна — предупреждение, призыв к осторожности, но проигнорировала его. Её мир сузился до этого мальчика и его почерневшей руки.

— Как тебя зовут? — мягко, но чётко спросила она солдата, стараясь поймать его взгляд. Тот медленно, с нечеловеческим усилием, перевёл на неё пустые, затуманенные болью глаза. — Арлин... — прохрипел он, и его губы побелели от напряжения. — Меня... зовут Арлин... — Сейчас будет больно, Арлин, — сказала Ниса, глядя ему прямо в глаза, пытаясь донести до него свою уверенность. — Но это боль возвращения. Боль жизни. Потерпи немного. Дай мне шанс.

В первый миг ничего не произошло. В лазарете воцарилась гнетущая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Нисы и учащённым — испуганных зрителей, столпившихся в дверях. Казалось, сама смерть затаила дыхание, наблюдая за дерзкой вылазкой жизни на её территорию.

Ниса закрыла глаза, отсекая всё внешнее. Где-то на периферии сознания она ощущала его присутствие — не физическое, а то, что стало частью её самой. Твёрдую опору его воли, на которую можно было опереться. Она обратилась внутрь, к тому тихому, тёплому, пульсирующему источнику, что бился в такт их двум сердцам — к самой своей сути, к любви к жизни, к памяти о материнской улыбке Изавель, к силе отцовской защиты, к братской верности Янистена. Она думала не о том, чтобы сжечь лёд, а о том, чтобы вернуть то, что было украдено.

А потом из-под её ладоней, сжимавших ледяную конечность Арлина, пробился свет. Не ослепительная, яростная вспышка, а мягкое, тёплое, живое золотистое сияние, похожее на свет первых лучей солнца, пробивающихся сквозь утренний туман. Оно обволокло чёрную руку, и там, где оно касалось, мертвенная чернота и синева встрепенулись, словно живые, и с резким, шипящим звуком, словно раскалённый металл, опущенный в воду, начали отступать. Но это было не таяние в воду. Это было... преображение. Словно сама ткань реальности на этом маленьком участке возвращалась к своему изначальному, здоровому состоянию. Чернота таяла, уступая место живой, розовой, здоровой коже. Синие кристаллы с тихим звоном, похожим на ломаное стекло, рассыпались в золотистый прах и исчезали.

Арлин вздрогнул всем телом и издал странный, сдавленный звук — не крик, а скорее стон, полный невыносимого, всепоглощающего облегчения, как если бы с его души сняли каменные оковы, которые он носил вечность. Слёзы, горячие и солёные, хлынули из его глаз ручьями, смывая грязь и копоть со щёк. Он поднял свою руку — свою настоящую, живую, подвижную руку — и смотрел на неё с благоговейным ужасом, шевеля пальцами, которые уже мысленно простил и похоронил. Он рыдал, как ребёнок, захлёбываясь от счастья и освобождения, его тело сотрясали спазмы давно забытой надежды.

Ниса почувствовала, как за её спиной дрогнул воздух — бессознательная реакция Дагорна на свершившееся чудо. Она знала, не оборачиваясь, что его кулаки разжались, а плечи, бывшие до этого каменным напряжённым барьером, на мгновение расслабились.

Тишина в лазарете взорвалась. Сначала это был всего лишь шёпот, полный благоговейного ужаса и неверия — Боги... Святые предки... Она... она вернула ему...Потом кто-то, старый седой ветеран с перевязанной головой, крикнул сиплым, надорванным голосом — Целительница! Истинная целительница!

И лавина надежды, долго сдерживаемая, прорвала плотину скепсиса, страха и отчаяния. Раненые, кто мог, приподнимались на своих жалких койках, протягивая к ней руки, умоляющие, дрожащие. В их глазах, ещё недавно пустых, загорался тот самый огонёк, который, казалось, навсегда угас. Лекарь стоял, разинув рот, глядя то на руку Арлина, то на Нису, словно видел воплотившееся чудо.

Но не все верили. Из дальнего угла раздался хриплый, циничный голос — Один раз — удача. Сделай ещё. Сделай так, чтобы лёд не вернулся через час.

Ниса не обернулась. Она медленно поднялась, тяжело дыша, как после долгого бега. Голова её слегка кружилась, на лбу и на верхней губе выступили мельчайшие капельки пота. Но в её изумрудных глазах горела не усталость, а лихорадочная, почти экстатическая радость и странное, новое для неё чувство — абсолютной, безраздельной власти. Не власти разрушать, а власти даровать.

Она сделала шаг к следующей койке, где лежал солдат с такой же чёрной, как смоль, полосой, ползущей от раны на боку. — Кто следующий? — спросила она, и её голос, немного хриплый, прозвучал как самый прекрасный звук на свете.

Слух о «целительнице», о «девушке-фениксе», пронёсся по лагерю быстрее, чем мог скакать самый быстрый гонец. К лазарету, к этому жалкому брезентовому бараку, начала стекаться толпа. Солдаты, только что вернувшиеся с дозора, кузнецы с молотами в руках, повара, обтирающие о фартуки жирные пальцы — все они хотели увидеть чудо своими глазами, прикоснуться к надежде, которая вдруг материализовалась в центре их личного ада.

Дагорн стоял в стороне, в тени у входа, наблюдая. Его лицо, как всегда, было маской спокойствия и контроля, но в глазах, прикованных к Нисе, читалась сложная смесь безмерной гордости, щемящей тревогности за её силы и чего-то древнего, почти первобытного — окончательного и безоговорочного признания в ней не просто женщины, которую он любит, а стихийной силы, явления природы.

Керсан, появившись рядом как из-под земли, произнёс своим ровным, бесстрастным, аналитическим голосом, не отрывая взгляда от толпы — Эффектно. Несомненно. Хотя и крайне рискованно. Она