Город с запахом шоколада - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

А Краузе ей рассказывал стихи! Он… он тоже помнить что-то должен. Клара Мария перед замужеством вечно читала что-то такое, да прятала томик под подушкой, он совсем отроком был, любопытствовал…

Да только не помнит ни черта.

Зато Краузе и Мари перешли на повышенные тона. Как же до одеяла дотянуться, срам прикрыть хотя бы… Застонал — шлепнулся совсем неудачно, ребра хрустят, в груди будто штырь, и пригвоздило…

Ввалился инженер, скрипя дверью, прикрыл осторожно, да плотно. Прислонился спиной к двери, будто его только что побили. Хм, а жизнь не так уж и плоха. Варт злорадно хмыкнул. И тогда Фриц про него наконец вспомнил.

— Барт! — всплеснул руками, будто он ему тут валяется враскорячку и встать не может — как дитя малое.

Чувствовать себя беспомощным младенцем — то еще удовольствие.

— А что ты сонеты ей поешь, — пробурчал Вартислав Грифичев. — Подняться помоги, — потянул руки в воздух — только они его сейчас и слушались. Все остальное — совершенно вышло из-под контроля.

— Не сонеты. Это поэзия Серебряного века.

— И что, понравилось трясогузке?

— Я начал, она закончила.

О небо. Как он безбожно опоздал. С Клариными сонетами.

— Научи меня читать кириллицу.

— Что, прямо сейчас? — расхохотался Краузе, схватил за руки и одним рывком поднял его на ноги.

Вартислав так и рыкнул — от боли и от злости. Впрочем, Краузе тоже схватился за спину, где укол кинжала пока не затянулся. Поднял мокрое покрывало. И ткнул прямо в след от копыта.

Ох вырвался сам собой.

— На, в одеялко завернись.

— Беру… ох, слова назад. Ты — не добрый, Фриц.

— Ты тоже так себе. Совесть не мучает жить на горбу девушки? Впутывать в свои истории и компроментировать⁈ — даже кулаки хлюпик сжал, а в глазах вся мировая скорбь.

— Для народа мы — примерные брат с сестрой. Даже посуду моем вместе. А ты не болтай. Я ножом колоть умею куда точнее.

— Брат с сестрой, — вздохнул инженер, но плечо подставил. Иначе уже на первом шаге Варт снова бы шлепнулся в лужу. — Еще и моими стараниями, черт ты полосатый.

— Я — гусь хрустальный, — выпятил Варт грудь гордо и снова охнул: ребра.

Он, кстати, тут не старался особо. Но не говорить же, что все трясогузка со своими талантами болтовни женской.

— Хрустальный?.. Скорее, чугунный! Такой же тяжелый, непробиваемый и непроходимый…

Вартислав свел брови, Фриц свел брови…

— Эй, — постучала Маша в дверь костяшками пальцев. — Вы как там?.. Живые?

Поняли оба: кто знает, на каком эта ведьма-колдунья говорила — русском или польском. Успели отшатнуться, кашлянуть в сжатые кулаки. И крикнуть одновременно:

— Живы!

— Входзу.

Дверь скрипнула и медленно отворилась. Варт так и потянул по чреслам одеяло повыше, а Фриц поспешил ему помочь, задевая больно ребра. Вот кто черт полосатый⁈. А!

Но зоркий глаз Мари, сунувшей свой длинный нос в открывшуюся щель, таки углядел что-то непотребное:

— Варт⁈

Он покраснел, Фриц покраснел, продолжил его драпировать безжалостно и туго, и вправду, аки младенца.

— Хватит! — воскликнул, отнимая одеяло.

Но Мари подошла, сузив глаза, отодвинула с грудной клетки края одеяла, ткнула пальцем в след подковы.

— Это еще что такое⁈

Дернулся, проследил за ее пальчиком, зарывшимся в волосы на груди. Попустило. Все ж негоже, чтобы девица, пусть и такая, как трясогузка, видела его без… облачения вот так.

— А, так это… с конем столкнулся.

Семь потов сошло!

Маша прикрыла глаза рукой. И топнула ногой:

— Я с вами с ума сойду! С обоими! А ну марш на оттоманку и не вставать! Сейчас врач придет! Доктор то бишь. Идите, ну⁈. Fritz, tebia tozhe kasaetsa! А я пол вытирать за вами буду…

Сама тоже мокрая, как курица. И дышит тяжело, и, кажется, истерика близко. Напуганный Фриц потащил его прочь.

— Помоги, — велел Варт немцу вполголоса. — Я не могу — видишь.

* * *

Маша.

В кухню без стука влетел довольный Михась.

— О, пани Маша Алье-ксан-дроу-на! А вы какао там варите, да? Мне… вы обещали ведь вторую кружку, да? Доктор уже идет!

— А мне, — напомнил срочно обвисший на Краузе Варт, хищно потягивая носом, — третью!

— Машенька, я ничего не понимаю, — развел руками с робким смешком Краузе. — Но давайте, я помогу? Вы устали.

Еще как устала. Но во всем этом ворчании и суете тревога каким-то образом втопталась вникуда, и так устало, но хорошо, живо, уютно. Но пол все равно вытирать не хочется.

— Мне пора учить немецкий, — усмехнулась Маша и отдала ему швабру, прихваченную из гостиной. — Тогда все на одном говорить будем. Буду признательна, Фриц. И заходите — я сварю какао на всех. Эти… спиногрызы просят, — засмеялась невольно.

Когда-то она успела сделаться хозяйкой шоколадной лавки, хоть и казалось это невозможным. И ее Щецин наконец пахнет шоколадом.

* * *

Ни к чему мне розовый слон, но жалко его прогнать.

И к тому, что всегда мы вдвоем, стала я привыкать.

Уже беспокоюсь о нем, он со мной на каждом шагу.

В жизнь мою влился розовый слон, я уже без него не могу.

Флер. Розовый слон.

Вартислав.

— Не зря первая порция у меня выкипела, — сердитая на всех Мари разговаривала преимущественно с доктором и Михасем, который вполголоса переводил Краузе на немецкий, что тут, собственно, происходит. — А так на всех хватит.

Она на моряцком сундуке у камина разливала в кружки дымящийся напиток цвета ореховой скорлупы и волшебного аромата. Мальчик глотал слюну. Варт, признаться, тоже, но сдерживался. Его, как самого больного, замотали бинтами и мазями, напичкали бальзамами и наполовину уложили, наполовину усадили на лежанку-оттоманку. В кровать идти, разумеется, он отказался наотрез. Мелкий устроился в ногах, доктор и Краузе — на стулья.

А Мари хлопотала и выглядела довольной этой ролью. Сесть ей негде. Пусть садится рядом. Ее тепло… лечебное, волшебное и колдовское, как и все, что она делает и как смотрит. Виадрусу тягаться с ней без толку. Он зеленый