Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

Сняла медленно с шеи компас. Тот несмело светился от прикосновения к ее рукам. Словно спрашивая: правда? Правда меня отдашь?

На внутренний алтарь вдруг прыжком кузнечика влетел воинственно настроенный Бесенок, подскочил боком к ней, боднул в ладони, отскочил, ероша шерсть. Элоди засмеялась:

— Не вредничай.

Котенок тут же сдулся, подобрался к ладоням, понюхал. Ткнулся мордой прямо в теплое тело компаса, прижимая уши. Чихнул.

Она открыла крышку. Стрелка сначала качнулась туда, куда ускакал Эдмон. На юг вместо севера.

— Он всегда показывал направление кому-то, кто приходил ко мне, знаешь, — прошептала Элоди. — А теперь показывает мне.

Стрелка дрогнула, повернулась, чтобы уткнуться ей почитай в ребро под свитером из аранской шерсти. Бесенок заинтересованно потянулся лапой. Элоди отдернула ладонь.

— Э, нет, petite diable, это тебе не игрушка.

Но Бесенок не был согласен — прыгнул прямо за стрелкой, сорвался, шлепнулся в траву, по дороге зацепившись за свитер и выдернув пару ниток. Элоди ахнула:

— Вот какие с тобой ритуалы⁈ А еще ведьмин кот! Я теперь ведь и оставить его на алтаре не могу — ты ведь загоняешь куда-нибудь в траву, да?

Видимо, да. Потому что черный дьяволенок снова упрямо забрался на алтарь, уселся напротив и потянулся лапой. Пока она водила пальцем по надписи «Бордо, 1656». Компас едва не упал на камни.

— А если бы разбился⁈ — пожурила Элоди кота.

Но разве того проймешь? Пришлось надевать обратно на шею, а Бесенок зачарованно следовал за нею. Светящаяся штучка, да. Он только заметил.

— За светлячками гоняйся. Отстань.

Но кот лез на колени, когда она раздула костер, подбросила торфа и трав, достала письма. Совал всюду свой нос, по нему же получал, а в конце концов пригрелся и перестал донимать хозяйку.

— Начнем, да?

Бесенок сонно сопел ей в руку. Элоди с волнением распечатала конверт. Перечитать все. Вспомнить. И отпустить.

'Моя драгоценная Диди,

ну что ты такое говоришь. Ты же все знаешь. Ты хорошая, в тебе такая глубина, какой не много в ком найдешь. А я был не в одном порту, не одно море переплыл, так что даже не сомневайся. Ты слушаешь людей и слышишь, что они говорят. И что не говорят — тоже. Ты любишь их. Честно и самоотверженно. В тебе целый мир. Не все могут его разглядеть, но все чувствуют его тепло и свет. Ты говоришь, что все не так? Что я ошибаюсь?

Ты можешь верить, конечно, во что угодно. Но факта это не меняет. Я знаю, что говорю. Еще с той самой окситанской пыли, со староглиняных времен и погонь на коровах.

Знаешь, недавно мы перевозили одного чудака-ученого из Бордо в Англию, так он рассказывал байку из Парижского университета. Фома Аквинский и Альберт Великий спорили, есть ли у крота глаза'.

Элоди рассмеялась, смахнула слезу, погладила теплый бок Бесенка. Теперь она вспомнила это письмо. Прежде — почти каждое слово в слово, но с последними годами буквы памяти словно выцвели, и забылось, что было правдой, а что нет.

«Спорили несколько часов, пока садовник, нечаянно подслушавший их диспут, возьми да и предложи: 'Давайте я принесу вам настоящего крота, живого. И вы сами посмотрите, есть ли у него глаза». «Ни в коем случае!» — замахали руками спорщики. «Мы же говорим о теории, в принципе: есть ли у принципиального крота принципиальные глаза».

А что бы сказал на это крот? Он — знает? Другим есть до этого дело, Диди, но они и смотреть на правду не готовы. Им до всего есть дело, но вовсе не ради правды. А крот не знает, какие там споры ведут ученые мужи. И просто живет, с глазами или без. Вот и тебе пусть никогда не будет дела до споров о тебе. Ты есть, и ты прекрасная. Просто помни это'.

— Эдмону никогда не написать такое… — вытерла Элоди под носом. — Он, в отличие от тебя, Бастьен, совсем не поэт. Так что не будем его расстраивать, — она приблизила листок к хищно пляшущему огню. Отдернула. Жалко. До боли жалко, это же так красиво. Так настояще и так… будто из бесплотной мечты. — Дочитаю… — прошептала самой себе. И снова всхлипнула

Обратилась к незримому Бастьену:

— Хотя история про крота ему бы понравилась. Но… но Эдмон оказался отважнее тебя, Бастьен. И справился со своими призраками. И мне так жаль, что у тебя не вышло… Я сержусь на тебя и жалею одновременно. И так ужасно, что и одно, и другое больше совсем не имеет значения.

'Кстати, этот ученый, доктор Безье, подарил мне просто невероятный компас — его брат делает такие где-то в переулках Бордо на заказ. Он светится в непогоду, Диди. И греется от тела. Тебе бы понравился, я знаю. Ты же любишь всякие не вполне обычные вещи.

Однажды мы увидимся, и я тебе его покажу. Мы непременно увидимся, Диди. Однажды'.

— И не увиделись… — пробормотала Элоди. — Ты не врал, ты правда хотел. Просто… не смог. И я тоже не смогла выиграть битву за нас, потому что тебе не хватило смелости встать рядом. Хотя и разыскала мастера Безье, и заказала себе такой же компас… — коснулась его рукой. — Чтобы только ближе быть к тебе… Мы играли, Бастьен, в то, в чем не могли выиграть. Мы были глупыми, такими детьми. Я понимаю это теперь — встретившись с вечностью, пожив у ее врат и… только поэтому Эдмон и я встретились. Мне очень жаль. Что тебе не повезло так, как мне. Но… мое везение было бы невозможно без тебя, Бастьен. И за это — я тебя благодарю и отпускаю.

Она вложила письмо обратно в конверт, поцеловала и бережно опустила в огонь. Бесенок заерзал и в полусне ударил лапкой светящийся шарик компаса легендарного мастера Безье.

* * *

Обещай, что если я потеряюсь, ты обязательно придешь найти меня.

Из ненаписанных записок.

Поездка вышла утомительной: в Эннисе Эдмунд лишь задержался на четверть часа поесть похлебки да удачно сбыть настойки. Однако, основной наказ Эль выполнить смог: в Томондские предместья Лимерика он въехал в глубоких, но сумерках. Последние торговцы на мосту сворачивали лотки, безмолвный мрачный замок Короля Иоанна гигантской массой темнел на фоне загорающегося первыми звездами неба и отражался в спокойных водах Шэннона. Будто Тауэр, выросший внезапно посреди ирландских