Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

* * *

Потом они лежали уже на косой крыше дольмена, завернувшись и в плащ, и в камзол, и в свитер Оуэна, который он сунул сасанаху, чтоб «не задуб ночью в буррене», и кто знает, во что еще, потому что холодно было. Обнимались, и целовались немного, смеялись, и считали звезды, и ничего им не было страшно.

— Ты мне так и не дал сжечь письма, — посетовала Элоди. — Это должна была быть моя жертва.

— Ты обещала дать почитать. Как я мог допустить⁈

— Эй! — ему в ребро прилетело острым локтем. — Только если ты напишешь свое! Чтобы сравнить!

— Но я уже написал свое, — показал он перевязанную ею же ладонь. — На скрижалях твоего сердца.

Элоди фыркнула и повернулась к нему боком, поводила пальчиком по груди под всеми укрытиями.

— Вот так?

— И вот так тоже, — пробежался он пальцами по ее спине, поймал нос и поцеловал. — Дашь почитать?

— Приставучий какой… Я подумаю. Так мне что ж — теперь ехать с тобой в Лимерик?

— Я буду только рад.

Ноги у нее холодные. Он нашарил их своими, заставил подоткнуть себе под колени. С простудами бороться — наказание одно. Надо в Лимерике зайти к башмачнику — бегать в тонких туфельках, что мокнут от одной росы, он ей больше не позволит.

Небо было ясное.

— О! Звезда упала, видела?

— Весной не бывает, не придумывай.

— И это я придумываю, ведьма?.. Так где там у тебя письма? — полез он руками шарить по тем местам, где могли бы быть карманы, потайные ли, нашивные…

Элоди шлепнула его по рукам, там же, под плащами и свитерами.

— Доктор, я вам не красавица с английского двора!

— Нет, конечно. Ты мне жена, Эль. Со всякими исследовательскими интересами. Твой суровый крестный отец тебя мне отдал — не заметила?

— Ладно… — смилостивилась она, от души отдубасив его кулачками в грудь. — Я расскажу тебе письмо, если хочешь. Жалко сейчас вылезать и искать сумку, хотя, если ты настаиваешь…

Он поймал ее, непоседливую, покрепче. И дохнул в ухо:

— Рассказывай.

Конечно, ничего она ему не рассказала, потому что в их настоящем им было не до прошлого.

* * *

Вообще — хотя ночи марта холодные, а спали они как зря и в чем зря, Элоди не замерзла. Правда, компас на шее остался, как и у него — цепочка, только пустая теперь. Надо купить чего-нибудь ему туда, негоже так…

Мойра упоминала что-то про коннемарский мрамор, а раз Оуэн оттуда, она его расспросит по возвращении. Ей так хотелось сделать что-нибудь для своего доктора. Который так много сделал для нее.

С самого начала — просто так. Не чтобы получить что-то взамен. Хотя в итоге… получил ее. Ну, а она его, и это даже вряд ли равноценный обмен, потому что он — это намного-намного больше, чем она. Она у себя всегда была. А его… а его у нее никогда не было. И страшно подумать, как это — что могло бы не быть.

Получается, все, что случается, оно как дорога туда, где случится что-то хорошее. И плохое тоже. Но хорошего точно будет больше. Как и Эдмунда больше, чем ее. Даже на площади этого плоского камня, который теперь вовсе не место ее силы.

Они прошли двери вникуда насквозь и вышли из них свободными.

Звездное небо сменилось над их головами. Эдмунд дышал глубоко и легко одновременно, и — тонкий серпик убывающего месяца открыл ее взору — улыбался во сне. Не видит кошмаров.

Элоди для него — крепче тимьяновой настойки. Вот и хорошо… И ей не страшно. Совсем теперь.

Да и дольмен совершенно точно не против. Она не знала, откуда это знает. Но просто знала.

Элоди тихонько достала компас с груди, из-под одеяла. Светится.

— Бастьен, ты был прав… Наша задача — не сдаваться. И та жизнь, что есть сейчас — не все. Потому что придет та, что впереди, и мы в ней будем совсем другими… И она так нравится мне, — Элоди Моро бережно поцеловала теплый корпус компаса и вернула на место. — И жизнь, и эта другая я. Такая знакомая и такая другая.

Щелкнула крышечкой. Она и так знала, куда покажет спокойно мерцающая стрелка. На того, под чьим боком она пригрелась так неожиданно. Он ей теперь север. И юг, и восток, и запад. Ее доктор Хейл.

Да что там… она теперь тоже Хейл, а не Моро. Перед камнями, звездами и Богом, и людьми тоже.

Только все все равно надо попрощаться. Перечитать письма. Осмыслить. Осознать счастье и развеять по ветру ужасы прошлого, как он развеял свои волосы.

Завтра. Завтра утром. Вылезать из его надежных объятий — выше ее сил. Скромных женских сил. И Элоди спрятала нос в его плечо, и он сквозь сон хмыкнул довольно.

* * *

У открытых вод жить — значит жить на краю времени и у самых его истоков. Значит спать у ворот во вселенную со всеми её чудовищами и собственными живыми звёздами, рассыпанными в глубокой кромешной тьме. Значит быть наедине с собой и целым миром одновременно.

Мама Шамана.

Прощались на сыром рассвете тепло и нежно, но торопливо. Потому что иначе ни в какой Лимерик он никогда не уедет, и Эль права — лучше добраться туда затемно.

— Еще нарвешься на каких-нибудь тори, прознают, что ты сасанах — и что мне тогда делать… — сказала она, проверяя, крепко ли он затянул подпругу. — Так что нечего меня опекать. Что мне тут станется. Да и Бесенок рядом.

Он молча румянил на костре обрезки застарелого бекона Падди. Все лучшее ирландец продал на субботней ярмарке в Эннисе, а нового заготовить не успел. Дымок смешивался с предрассветным прогорклым туманом, который тщетно пыталось рассеять робкое утреннее пятно солнца.

Дольмен казался лишь силуэтом из снов о Полуночном рынке. А ее ступни под красным подолом снова были насквозь мокрые.

Она подошла, стащила горячий кусок у него, хмурого, из-под носа, громко обожглась и едва не упустила ему же на макушку. Нагнулась и поцеловала туда, где не упало. Зарылась носом в волосы, елозя по шее пальцами, спускаясь к груди.

— Ты весь продымился, Эдмон.