Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

В Лимерик надо. И по протезу узнать, книг прикупить, продать сухостоев и отваров, которые он успел изготовить за это время. Попытать счастья документы ведьме выправить, да и башмачки купить покрепче.

А она сделает то, что вроде как нужно сделать. Как минимум — ей самой для спокойствия. А возможно — и объясниться с 'опекуном"-дольменом.

Однажды он и с ее отцом объясняться будет. Но про эту ночь мсье Моро лучше не ведать, пожалуй. Она была какая-то правильная и безумная одновременно.

Он отложил веточки с мясом, дернул ее легонько вниз за шаловливое запястье, поймал, ойкнувшую, жующую и замасленную в объятия. Рассмеялся.

— Ведьма ты, — чмокнул в нос. — Я так не уеду.

— Задержишься еще на несколько часов, — согласилась она, серьезно накручивая на палец волос на его груди.

— И никакого Лимерика затемно.

Поцеловал жадно, будто она — это бекон, который с голоду хочется сгрызть побыстрее.

— И я тебя не пущу до завтрашнего дня, — засмеялась запыхавшись, едва отстранилась.

— Может, и не беда? — потянулся Эдмон обратно к ее лицу.

И получил надгрызанный кусок бекона вместо нее. И смех. И жирный палец в отстраненный силой лоб.

— Подумай об Оуэне, — строго велела ведьма, не слезая с его колен и морща назидательно нос. — Всем будет лучше, если он поскорее сможет уйти в свою Коннемару.

— Вечно я должен думать о ком-то другом, а обо мне кто подумает, — проворчал Эдмон, спихивая ее прочь. — Иди отсюда, не вводи меня в искушение.

— А о тебе подумаю я, — хвастливо заявила Эль и сделала счастливый круг — он мог бы поклясться — гальярды вокруг слабенького пахучего болотом костра.

Неизвестно откуда материализовавшийся Бесенок — впрочем, черному коту положено — важно чавкал над куском недожаренного мяса. Эдмунд Хейл ругнулся, кот юркнул с добычей в траву, и пришлось им довольствоваться на завтрак тем, что осталось.

Эдмунд понимал, что и ему надо побыть с этой новой микстурой чувств и приобретений наедине. Во мгновение ока он стал женихом и мужем, вырвал свою суженую из лап предрассудков и суеверий, пролил кровь на камни и избавился от кошмаров. Это было слишком невероятно, чтобы вот так просто вернуться домой.

С этим следовало побыть наедине. Привыкнуть, услышать, распробовать.

Может, и она не ради дольмена его прогоняет, а ради того же самого. Думали, что не станут никогда в омут с головой, и как объяснить это все — кто скажет?..

В общем, ведьма была права, выталкивая его прочь, просовывая его грязные сапоги в стремена, словно сам он не может, выравнивая, поглаживая. Запихивая ему в сумку половину того, что называлось сыром.

— Я все равно быстрее тебя ворочусь, — припечатала сию несправедливость Эль, — да и привыкла питаться чем попадя.

— Больше такого не будет, — строго пообещал Эдмунд, нагнулся с лошади, чтобы в очередной раз поцеловать ее.

Легко, быстро, мимолетно. И уже страшно. Страшно, что что-то случится, если он оставит ее здесь одну. Потому что со всеми случалось. Даже если не оставлял.

Скептически оглядел дольмен, что стал вдруг для них дверью вовсе не в никуда, а в какое-то немыслимое и негаданное, хрупкое неповторимое счастье.

— Ты точно справишься здесь?..

Элоди обернулась на гору камней. Укуталась в плащ, натянула под ним рукава свитера — он собственноручно надел на нее поверх красного платья еще на каменной плите крыши. Потому что холодно. Потому что она — ценная.

— Ты же уже его убедил, — мурлыкнула ведьма, улыбаясь неприлично счастливо. — И он точно не против.

— Береги мою ведьму! — привстал Эдмунд в стременах и крикнул камням. — Спрошу ведь, если что случится.

Его румяная с ночи ведьма рассмеялась, убирая с лица слипающиеся от влаги волосы.

— Ну не будь таким мнительным, Эдмон. Я не туман — не испарюсь. Главное — себя береги, с дороги не сворачивай, коня не гони больше нужного, но и не сдерживай. Поесть не забывай. Да, и где попало на ночлег не останавливайся. Чтоб никаких красавиц! — сурово нахмурилась, поднимая пальчик. — А то нажалуюсь дольмену, и тебя истопчут призрачные всадники. А я спляшу на твоих костях и спою гимн катар. Или в очаге сожгу, как ногу Оуэна.

Он усмехнулся. Беззаботная Эль. Грозная и милая. Такая неземная в своем красном платье под синим свитером Оуэна и этим зеленым ведьминым плащом.

Женщина его сердца.

— Ну, езжай. Солнце уже вон как высоко поднялось, — ткнула она в небо. — Верю я, верю, что не станешь к красавицам ходить. Иначе тебя бы тут не было. И… если пить за наше здоровье станешь, не усердствуй…

Эдмунд легонько пришпорил коня.

— И ты не исчезай.

Поцеловал ладонь, вытянул и дунул в ее сторону — так дамы при дворе посылали воздушные поцелуи. Элоди где-то в воздухе поймала в кулачок, поднесла тот к губам, а затем к сердцу.

И так и стояла, пока туман не проглотил ее яркую фигурку в золотисто-белесую мглу.

* * *

Его силуэт растворился в тумане, и вскоре и цоканье копыт по камням стихло вдали.

— Ну что, Бесенок, — сказала Элоди, поднимая дергающего ее юбку котенка на руки, поцеловала легонько между ушей и прижалась к черной шерстке лицом. — Вот мы и остались с тобой одни. Хорошо это или плохо… Что скажешь?

— Мяу, — глубокомысленно изрек Бесенок.

Элоди усмехнулась.

— Вот и я так думаю. Наелся? — пробралась она пальцем к теплому пузику и пощекотала там. Котенок зашипел, изогнулся, пропорол коготком мякушку ладони, соскочил в траву и утонул бы бесследно, если бы не черный хвост трубой.

Капелька крови. Элоди тут же поднесла руку ко рту, впилась в ранку. Соленая, теплая.

И вспомнила безрассудный, дерзкий ритуал доктора-сасанаха. Как он порезался, как измазал в эту кровь ее щеку.

— Он хороший, верно? — обратилась она к проступающим сквозь пелену тумана камням Ямы Печалей. — Он вырвал меня оттуда, откуда и выхода-то нет.

Закусила губу. Потому что было так хорошо, что аж плакать захотелось. Аж сердце сжималось в бесформенный комок.

— Но я тоже хочу сделать что-нибудь, — подошла она к дверям в никуда, положила снова закровившую ладонь на те самые камни, которых касался он порезанной своей. — Хочу попрощаться. Поблагодарить за все, что вы сделали для