День герцогини - Сара Маклейн

И тут на него обрушился стремительный белый снаряд.

— Какого…

Калеб отпрыгнул назад. Пушистый зверь, по-видимому, не понял, что карету ему уже уступили, и вцепился в его сюртук, издав оглушительный вопль.

Именно тогда Калеб понял, что Сесили смеётся.

И этот смех звучал как грех, чёрт бы его побрал.

До этого мгновения Калеб и представить не мог, что можно одновременно подвергнуться нападению кота и возбудиться до каменной твёрдости.

Но Сесили Тэлбот явно была из тех женщин, которые способны кое-чему научить мужчину. Например, показать ему, насколько сильным может быть его раздражение.

Калеб попытался схватить животное, которое уже карабкалось по нему, словно по древесному стволу, и Сесили тут же ахнула:

— Нет! Не смей его обижать!

А потом она оказалась достаточно близко, чтобы прикоснуться к нему.

И прикоснулась.

Если, конечно, можно считать прикосновением попытку освободить его от кошачьих когтей. Калебу, во всяком случае, приходилось этим заниматься, потому что её осторожные движения и успокаивающие причмокивания в адрес маленького зверя вызывали у него желание самому вцепиться во что-нибудь когтями.

Ему нужно было убраться от неё подальше.

Что было непросто, учитывая, что к нему намертво прицепился кот.

Наконец Сесили взяла животное на руки, и сквозь пелену ревности к этому проклятому созданию Калеб расслышал улыбку в её голосе.

— Ты ему нравишься.

Он встретил её взгляд.

Ты мне нравишься.

Разумеется, произносить это вслух он не собирался.

Поэтому ограничился следующим:

— М-м. И почему он оказался в моей карете?

Сесили приподняла плечо и опустила его, а губы её изогнулись в лукавой улыбке.

— С годами я становлюсь всё забывчивее и порой не помню, где оставила свои вещи.

Эта женщина была настоящей бедой. Бедой, на которую у него не было ни времени, ни желания.

— Значит, таков был твой план? Натравить на меня своего кота и надеяться на лучшее?

Она моргнула, глядя на него огромными голубыми глазами, и Калебу захотелось поцеловать её так, чтобы за это не пришлось расплачиваться.

Но в этом-то и заключалась проблема.

Расплата непременно последовала бы.

— И как, работает?

— Нет.

Слишком уж дорого обойдётся.

Он забросил сумку в карету и захлопнул дверцу.

— Старая дева ты или нет, леди Сесили, тебе нужна любовь. А я достаточно умён, чтобы держаться от неё подальше. С твоим боевым котом или без него.

Он ожидал, что она станет отрицать его слова. Но, похоже, Сесили Тэлбот никогда не делала того, чего от неё ждали. Особенно когда речь шла о том, чтобы разорвать мужчину на части.

— Знаешь, Калеб, — тихо произнесла она, и его имя на её губах превратилось в особое оружие, — если бы ты всё-таки решил меня соблазнить…

Он отвернулся. Не мог оставаться на месте, пока она говорила, пока её слова рисовали перед ним картины, о которых он знал, что не должен даже думать, но которым не мог сопротивляться.

Когда она закончила фразу, в её голосе звучал понимающий смех.

— Что ж, думаю, ты и сам видишь, к чему бы это привело.

Калеб развернулся к ней, словно его дёрнули за невидимую нить, и обнаружил, что она снова лениво прислонилась к его карете.

Казалось, теперь она навсегда испортила ему этот экипаж. Он больше никогда не сможет взглянуть на дверцу, не вспомнив, как Сесили Тэлбот, окутанная закатным светом, довела его до полного отчаяния. И всё это время она оставалась совершенно непринуждённой, словно ничто в происходящем не интересовало её по-настоящему, а всё, чего она хотела, — немного позабавиться за его счёт.

— Что именно я вижу?

И тогда она улыбнулась.

Не так, как улыбалась во время флирта. Не так, как улыбалась за ужином или во время игры в шары.

Эта улыбка была другой.

Личной. Сокровенной.

Словно она улыбалась только ему одному. Словно была его собственным солнцем, чёрт бы её побрал.

И когда она заговорила, в её словах не было ни капли притворства.

— Ты же сам видишь, как это было бы хорошо.

Калеб почувствовал, как у него отвисла челюсть, и не смог с этим ничего поделать. Даже когда Сесили, ничуть не смущаясь кота на руках, присела в безупречном, изящном реверансе, пробудившем в нём самые непристойные мысли.

Выпрямившись, она произнесла:

— Счастливого пути, мистер Калхун.

А затем направилась к дому длинными, ленивыми шагами, не проявляя ни малейшей поспешности, словно только что не разбила мужчине сердце — и всё это прямо посреди подъездной дорожки.

Чёрт.

Всю оставшуюся ночь он будет представлять, как хорошо это могло бы быть. И будет мучиться от желания, которое не утихнет, пока он не вернётся к ней и не выбросит её наконец из головы.

А этого никогда не случится.

В тот вечер Хейвен нашёл Серу на крыльце за библиотекой, когда остальные женщины уже разошлись по своим комнатам. Она сидела на верхней ступеньке каменной лестницы, спускавшейся в сад, где в течение дня царили игра в шары и драматические разоблачения. В одной руке она держала бокал, а рядом с ней стояли фонарь и бутылка виски.

Женщина, с которой он познакомился много лет назад, пила шампанское и с удовольствием шокировала светские круги историями о том, как грудь Марии-Антуанетты послужила образцом для изготовления стеклянных бокалов. Она пила вино, а время от времени — херес, хотя он мог вспомнить не один случай, когда она морщила нос от слишком сладкого пойла.

Но виски она никогда не пила.

Виски появился в её жизни, когда они расстались. И почему-то теперь, когда она поднимала бокал в безмолвную честь ночи, это казалось вполне естественным. С годами она, как и хороший напиток, становилась только лучше. Богаче, темнее, насыщеннее. И опьяняюще притягательнее.

Минуты растягивались в часы, а Малкольм всё смотрел на неё, сопротивляясь желанию подойти. Вместо этого он просто любовался своей прекрасной женой — самой красивой женщиной из всех, кого он когда-либо видел, — пока она вглядывалась в ночную темноту загородных угодий. На ней было платье из шёлка глубокого баклажанного оттенка, которое ещё за ужином мерцало в свете свечей, а теперь, под луной, казалось почти чёрным.

При виде неё у него ныло в груди. Она была ослепительно прекрасна и неподвижна, погружённая в свои мысли.

Когда-то он мог подойти к ней, и она встретила бы его с радостью. Когда-то он не колебался бы, прежде чем прервать её размышления, разделить их с ней, сделать своими. Но теперь он медлил.

— У тебя есть бокал? — спросила она, не оборачиваясь.

Вопрос вывел его из оцепенения. Он подошёл и сел рядом на