День герцогини - Сара Маклейн

Он не стал смотреть на собравшихся женщин, сосредоточив всё внимание на жене. Серафина некоторое время молча наблюдала за ним, а затем произнесла:

— Что ж. Полагаю, дел у нас немало.

Приподняв одной рукой юбки, а другой сжимая корзину с котом с таким изяществом, словно держала в руке скипетр, Серафина поднялась по ступеням дома, хозяйкой которого ей предстояло стать. Малкольм остался внизу, на подъездной дорожке, заворожённо следя за её плавными, грациозными движениями.

Она уже достигла порога, когда остановилась и обернулась, посмотрев на него сверху вниз.

— Почему эту роль не исполняет ваша мать?

Он ответил без колебаний:

— Вдовствующая герцогиня умерла.

На лице Серафины не отразилось ни единой эмоции.

— Мне жаль.

— Правда?

Он не смог удержаться от этого вопроса.

— Не особенно, нет.

Её сёстры дружно, едва слышно ахнули от столь откровенного ответа. И впервые с того момента, как карета появилась на подъездной дорожке, Малкольм понял: даже они были немного растеряны, увидев, какой сильной стала Серафина.

Но и он сам изменился. Больше он не боялся правды.

Малкольм один раз кивнул.

— Нет. Я тоже.

Он не знал, какого ответа ждал от неё. Да и вообще не знал, чего теперь от неё ожидать: поступков, слов, и того и другого — или ни того ни другого.

Серафина ничего не сказала. Вместо этого она глубоко, протяжно вдохнула, повернулась к нему спиной и вошла в дом.

И тогда Малкольм понял, что она, возможно, больше никогда не станет поступать так, как он от неё ожидает.

Ей следовало выбрать другую спальню.

В тот момент, когда сёстры щебетали вокруг, словно сороки, всё казалось совершенно естественным: подняться по широкой центральной лестнице Хайли, свернуть налево, в огромное семейное крыло, и распределить между ними самые роскошные комнаты поместья — такие же великолепно обставленные, какими она их помнила.

И лишь закончив, Сера осознала, что в этом надёжном семейном убежище для неё самой осталась единственная комната — та самая, которую ей отвели много лет назад, когда она была герцогиней.

Когда она была герцогиней.

Сера всегда думала о своём титуле в прошедшем времени. Как и обо всём, что имело отношение к Хейвену.

В конце концов, они не виделись два года и семь месяцев, а по-настоящему спокойно разговаривали друг с другом больше трёх лет назад. Прошлое казалось самым подходящим местом для всего, что было связано с ними.

Даже теперь.

Она стояла у окна в покоях, предназначенных для герцогини Хейвен, и смотрела, как солнце медленно поднимается над восточной окраиной поместья, прогоняя чёрную ночную тьму и окрашивая небо в серый цвет, который при желании можно было бы назвать лавандовым.

Серафина предпочитала надёжность серого.

В конце концов, сама комната тоже была серой — от воспоминаний, приглушённых и выцветших, словно вместо нескольких лет миновали десятилетия, а вместе с ними истлели и все обещания.

Она совершила ошибку, выбрав эту спальню, потому что когда-то она принадлежала ей. Но прежней женщины больше не существовало. Более того, всего через несколько недель Сера окончательно освободится от той своей прежней жизни, а комната перейдёт к другой женщине.

Комната. Дом. Муж. Постель.

И всё же три ночи беспокойного сна в этой постели так и не убедили её в том, что следовало выбрать другую спальню.

— Вы уже проснулись.

Сера вздрогнула и резко обернулась на голос, доносившийся из соединявшего комнаты дверного проёма. Там стоял Хейвен, словно она вызвала его одной лишь силой мысли.

Он был безупречно одет и выглядел так, будто на дворе стояла середина утра, а не едва занимался рассвет. Будто сам был ярким пятном среди серых теней.

Она прищурилась.

— Эта дверь была закрыта, герцог. Я не давала вам разрешения ею пользоваться.

Он приподнял бровь и с нарочитой неторопливостью принялся поправлять манжету рубашки.

— Не знал, что мне требуется разрешение на использование собственной двери.

— Поскольку она ведёт в мою спальню, я предпочитаю, чтобы вы считали её моей.

Один уголок его рта приподнялся, и Сера возненавидела то, как он сейчас выглядел. Красивый, молодой и совершенно невыносимо опасный.

— Может, нам стоит разделить её на двоих?

Что-то пронзило её при этих дразнящих словах. Что-то похожее на воспоминание. Отголосок далёкого прошлого, казавшегося теперь целой вечностью, когда он был мужчиной, она — женщиной, и только это имело значение.

Какую игру он затеял?

Сера расправила плечи.

— Думаю, вы сошли с ума, если полагаете, будто я хочу делить с вами хоть что-нибудь. Особенно столь тесное пространство.

— Это вы выбрали эту комнату, Ангел, — произнёс он негромко; в его голосе ещё слышалась хрипотца спросонья. — Неужели забыли о двери?

Её губы превратились в тонкую линию. Его слова задели в ней что-то давно забытое, что-то, чему она вовсе не желала давать волю.

— Не называйте меня так.

— Когда-то вам нравилось это прозвище.

В прошлой жизни.

— Никогда не нравилось. Глупое имя.

— Серафимы — высший чин ангелов, — напомнил он. — Вас назвали в их честь.

— Вы достаточно хорошо знаете мою мать, чтобы понимать: за всю свою жизнь она ни разу не задумалась ни о чём духовном. И вы всерьёз полагаете, что она назвала меня в честь ангела?

Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на широкой груди, словно для них было совершенно естественно разговаривать вот так, с самого раннего утра. Непринуждённо. Как мужу и жене.

На его губах вновь появилась та самая полуулыбка.

— И всё же я так думаю.

Сера тихонько рассмеялась и снова повернулась к окну.

— Уверяю вас, ничего ангельского моя мать не имела в виду, когда выбирала мне имя. Ей просто показалось, что оно звучит аристократично. Вот и вся её цель. Всегда только это.

Она замолчала, а затем добавила:

— Вам ведь эта цель прекрасно знакома.

Тишина, опустившаяся между ними, должна была стать неловкой. Она должна была напомнить им о том давнем дне в этом самом доме, когда Сера и её мать поймали герцога в свои сети.

Но неловкости не было. Даже когда память вернула Малкольму выражение ужаса на лице в тот миг, когда он понял, что его заманили в ловушку.

И ведь действительно заманили.

Она заманила его.

Потому что никогда в жизни не желала ничего сильнее, чем его самого, и верила, что без этой ловушки он никогда не станет её мужем. Он был слишком высоко, она — слишком низко, и счастье им не суждено.

И, похоже, счастье им действительно было не