День герцогини - Сара Маклейн

— Серафина!

А затем не рявкнула:

— Вы мерзавец, Хейвен! Немедленно уберите от моей дочери руки!

Он подчинился. Мгновенно.

Ещё не зная, что это последний раз, когда он прикоснётся к ней с полным доверием. Ещё не понимая всей глубины случившегося.

— Миледи, — произнёс он, тут же подхватывая свой сюртук, чтобы прикрыть Серафину, защитить её от чужих взглядов.

Сначала Сера. Всегда Сера.

— Вы всё неправильно поняли.

— Я прекрасно понимаю, что вы за человек, Хейвен. Наглец и подлец. Худший из всех!

— Не худший, — ответил он. — Я намерен жениться на вашей дочери.

Несмотря на катастрофический исход этого дня, собственные слова придали ему уверенности. В конце концов, вздорная графиня наверняка успокоится, как только услышит о его намерениях. Обстоятельства, конечно, складывались далеко не идеально, и, вероятно, до самой свадьбы им с Серой больше не удастся побыть наедине, но через несколько лет они будут вспоминать этот день со смехом — поздними вечерами, когда целая орава детей уже разойдётся по спальням наверху.

Он посмотрел на Серафину.

— Мы поженимся.

Однако счастья в её глазах не было.

Там было что-то другое. Что-то похожее на…

Вину.

Малкольм растерянно оглядел комнату и с удивлением обнаружил ещё одну женщину в дверном проёме. Ещё одну пару глаз, в которых читались сожаление и неизменное презрение.

Его мать.

Мать, которая должна была оставаться в Лондоне.

— Что вы здесь делаете?

Она не ответила, но Хейвену не требовалось объяснений. Он и так знал ответ.

Стоило ему взглянуть на графиню Уайт, как всё окончательно прояснилось. В глазах этой женщины не было ни сожаления, ни вины, ни гнева.

Только решимость.

Ему понадобилось всего несколько мгновений, чтобы сложить все части головоломки. История стара как мир. Графиня разыскала его мать и вместе с ней отправилась вслед за дочерью в Хайли. Не потому, что материнское чутьё подсказало ей об опасности, а потому, что она заранее знала, что должно произойти.

Они сговорились, чтобы заманить его в ловушку.

— Нет.

Он повернулся к Серафине. К женщине, которую любил. Вглядывался в её лицо, умоляя одним взглядом опровергнуть его догадку.

— Нет.

Он сопротивлялся правде, даже когда уже знал, что она не ошибочна.

А потом Серафина кивнула, и мир вокруг него рухнул.

Он был не ловцом.

Он был крысой.

Тэлботы захватывают Хайли, Хейвен в ужасе!

Он должен был догадаться, что она явится не одна, а с подкреплением.

Возможно, он даже допускал, что она привезёт с собой сестёр. Но ему и в голову не пришло, что она привезёт их всех до единой.

Однако именно так она и поступила, причём подкрепление оказалось первоклассным: во всём мире едва ли нашлось бы четверо людей, которые ненавидели его сильнее, чем его свояченицы.

Позже, когда к нему вернётся способность здраво мыслить, он уже не сможет винить её за это. В конце концов, именно здесь ей обещали убежище. Здесь должен был быть её дом, место, где её семье всегда были бы рады и где она сама могла бы создать собственную семью. И вместо этого Хайли стало для неё местом, оставившим после себя лишь боль и гнев. Местом, откуда она бежала.

Неудивительно, что ей понадобилось подкрепление.

Вскоре он это поймёт. Но в тот момент Хейвен был отнюдь не в восторге от происходящего. И это ещё до того, как самая бесцеремонная из женщин вручила ему нечто, подозрительно напоминавшее одичавшего кота, а затем немедленно облевала его сапоги.

Малкольм считал себя человеком неглупым, однако понятия не имел, как ему действовать в сложившихся обстоятельствах. Единственное, что оставалось, — смерить взглядом четырёх женщин, всё ещё сидевших в карете и явно изо всех сил сдерживавших смех.

Нет, поправка. Трое сдерживались.

Его жена смеялась.

Причём, судя по всему, получала от этого огромное удовольствие. И будь он проклят, если не почувствовал, как согрелось что-то у него внутри при звуке её смеха — одного из самых любимых звуков на свете. Даже если сама ситуация, вызвавшая его, совершенно не радовала.

Хейвен перехватил извивавшегося зверя поудобнее, крепко прижал одну руку к его спине, пытаясь усмирить, и скомандовал:

— Довольно, бестия.

Это было скорее для вида. В душе же он обращался к любой высшей силе, ответственной за кошачье племя: Ну же, кот, окажи мне хотя бы эту любезность.

К его величайшему облегчению, а заодно и к своему собственному, эта сила, как ни удивительно, вняла его мольбе. Получив возможность освободить хотя бы одну руку, Хейвен повернулся к хозяйке животного.

— Могу ли я чем-нибудь помочь вам, леди Сесили?

Сесили поднялась и одарила его холодным взглядом.

— Приличный джентльмен уже давно предложил бы мне свой носовой платок.

Она никогда его не любила. Как, впрочем, и остальные.

Впрочем, он и не заслуживал их расположения.

— Мне бы не хотелось давать вам новый повод считать меня негодяем, но…

Он беспомощно взглянул на извивавшегося у него на руках зверя. С таким грузом особо не развернёшься.

— Не беспокойтесь, Хейвен, — бодро отозвалась Сесили, явно уже пришедшая в себя. — Я и без дополнительных поводов считаю вас совершенно никчёмным.

Он моргнул.

— Рад видеть, что вы достаточно оправились после своего недомогания.

— Знание того, что я испортила вам сапоги, определённо помогает.

— Вижу, вы по-прежнему очаровательны, — сухо заметил он, приподнимая кота. — И обзавелись значительно большим количеством кошек.

Животное возмущённо издало оглушительное мяуканье.

Вот тебе и кошачьи боги.

Сесили протянула к нему руки.

— Только чудовище станет наказывать кота за проступок его хозяйки, который та не могла предотвратить.

— О боже, — простонал Хейвен. — Я не собираюсь наказывать проклятого кота. Если вы заберёте его у меня, я найду вам носовой платок.

— Нет. Кота никто не забирает. Он отправляется обратно в корзину и будет сидеть там, пока Сесили не получит свою комнату.

Сера спустилась с подножки кареты, держа корзину в руке, и направилась прямо к ним.

— И пока не примет ванну.

С её появлением остальные женщины словно растворились на заднем плане, померкнув и уменьшившись рядом с Серафиной — высокой, прекрасной, с ясными голубыми глазами и спокойным лицом. Хотя Малкольм прекрасно понимал, что здесь, в Хайли, она наверняка думает о том же, о чём и он сам.

Она выглядела совершенно безупречно, даже несмотря на капельки пота, выступившие на переносице и на широкой полоске кожи над вырезом платья.

Не то чтобы он обращал внимание на эту кожу. Или на изгиб её груди.

Он просто отмечал про себя, что в карете, должно