Дитя охоты - Кристофер Голден

— Что стряслось? — спросила она у Шока.

— Что-то тут творится, друг, — сказал он ей.

Когда он называл ее «друг», она вспоминала, что они просто друзья. Иногда это ее слегка огорчало, но заставляло помнить, что она обещала сама себе. Скажи он ей когда-нибудь, что любит ее, она бы испугалась, потому что это значило бы, что он ее оставит. Так действует на людей любовь.

Маме удалось заставить Бобби Лопеса ее бросить.

Шок рассказывал:

— Жуткая суматоха там, в парке.

Почти каждую ночь они спали в Визерли-парке. Бывало, что они находили тихий переулок или заброшенный дом, но парк был лучше всего, и многие из уличного населения устраивались там на ночь.

— Что за суматоха? Почему? — спросила она, улыбаясь, когда он сунул ей руку в задний карман джинсов и поцеловал в лоб. Может, они и не любовники, зато — команда. Он ей по-настоящему нравился, и это одна из причин, по которой она никогда не вернется с улицы. Бобби родители не любили, а Шока они стали бы ненавидеть. А она никогда не бросит его здесь одного.

— Говорят, нашли еще тела. — Он щелкнул зубами, будто что-то ел. — Какой-то изврат их обгрыз.

Она покачала головой.

— Хреново.

— Я думаю, надо нам куда-нибудь валить.

Ей стало страшно. Шок когда-то уезжая из Саннидейла на несколько лет. И вернулся только за неделю до того, как они склеились. Конни не знала, почему ее так пугает мысль пересечь границу города. Оставаясь в городе, она была вроде как дома. Не то чтобы ей хотелось домой. Но, как она узнала, мир не намного лучше заднего двора ее дома.

— Но мы-то пока ничего не видели. Я думаю, фигня все это. Полиция придумала, чтобы мы туда не совались.

На его лицо набежала тень — то ли боль, то ли неприятные воспоминания она не знала, что именно, почти все, что происходило у Шока внутри, было от нее скрыто. Пусть он не был ее парнем, но она была единственным в мире человеком, перед которым он мог открыться, с кем мог поделиться. Он ей в этом признался еще при знакомстве, когда они копались на помойке кафетерия Саннидейлской школы, собирая объедки. Она тогда только две ночи как сбежала, и было ей так плохо, что она даже подумывала вернуться.

Сейчас, стоя у Конни за спиной, он дернул ее за волосы, чуть наклонив ее голову назад. Может быть, он с ней заигрывал, но тогда она не знала, что сказать. Они уже полгода были вместе на улицах, и он ничего подобного не делал. Говорил, что назвал ее «Золотника», потому что нашел на помойке, как закопанный клад. Он говорил, что она «найденыш». Был он самым симпатичным парнем из всех, кого она знала, и рядом с ним она отдыхала душой.

Он дернул сильнее — так можно было и пару прядей выдернуть.

— Эй, ты! — крикнула она и тут же добавила: — Извини, но мне больно.

Она всегда была с Шоком очень вежлива. Он не обязан возиться с такой соплячкой, хотя она выглядела старше своих лет и часто в «Бронзе» сходила за взрослую. И за то, что он с ней рядом, она была ему безгранично благодарна. Если бы не он, сейчас бы ее уже не было. Сомневаться не приходилось.

Шок сзади спросил:

— Чего?

— Ой! — На этот раз будто кто-то сдирал с нее скальп. Она полуобернулась и нежно хлопнула Шока по плечу. — Перестань тянуть меня за волосы!

Он склонил голову набок:

— Золотинка, у тебя глюки. — Он вытянул руку, а другая все еще оставалась у нее в заднем кармане. — Я тебя не трогаю.

— Ну, трогал... Ой! — Она схватилась за затылок. — Кто-то меня кусает! — Она наклонила голову: — Посмотри! У меня там что-то в волосах!

— Стой спокойно! — приказал Шок.

— Конни? — спросила Лиз высоким и напряженным голосом. — Конни, это ты?

Тот самый голос. Носовой, повизгивающий.

— Бежим! — сказала Конни Шоку. — Бежим к чертовой матери отсюда!

— Конни! — крикнула Лиз и побежала за ними. — Конни!

Когда они забежали за угол, по лицу Конни текли слезы. Она, запыхавшись, остановилась под уличным фонарем и наклонила голову.

— Наверное, это большой паук, найди его... Ой! Он меня кусает!

— Стой спокойно!

Он стал разбирать ее волосы.

Издали донесся рокот.

— Дождь будет, — буркнул Шок. — Этого только не хватало.

— Ой! — завизжала она, дергаясь от боли. — Быстрее давай!

— Не вижу... Эй! Стой!

Ослепленная паническим страхом, Конни побежала наугад, обхватив голову руками.

В своей квартире рядом с дорогой, Джейми Андерсон плыл по многочисленным каналам кабельного телевидения, но ничего не привлекало его, и он не переставая щелкал пультом. Джейми притворялся, что не осознает, как его левая рука тянет бутылку скотча со стола.

Он знал, сколько осталось в бутылке — примерно треть. И знал, сколько он может еще выпить, чтобы потом на работе быть в норме, — ровно ноль. И потому он дернул еще глоток на дорожку и решительно отставил бутылку.

Несколько месяцев назад, в субботу утром, он встретил своего соседа Руперта Джайлса у почтовых ящиков в вестибюле дома. Джейми знал, что от него разит перегаром и вид у него ужасный, и сделал несколько небрежных шутливых замечаний насчет того, что вчера перебрал. Обычный калифорниец махнул бы рукой, сказал бы что-нибудь невинное — не зря же все дома в пригородах Южной Калифорнии разделяют изгороди, но Руперт Джайлс его удивил. Англичанин на минуту прислонился к стенке, глядя на Джейми с неподдельным сочувствием, и сказал:

— Я тоже недавно искал спасение в бутылке. Я не хочу сказать, что вы так поступаете. Но знаете... на дне бутылки я джинна не нашел. Там был только тот самый демон, от которого я и хотел убежать.

Джейми чуть не рассказал ему о той битве, которую он ведет каждый день. Нет, это не дни стали невозможными — ночи. Ночи, когда вертишься и мечешься, когда принимаешь всякую дрянь, чтобы быть способным работать. Или пьешь, чтобы перестать чувствовать. Или ищешь чего угодно, только бы избавиться от постоянной,