Дитя охоты - Кристофер Голден

«Опять я оказалась никуда не годной дочерью», — грустно подумала Баффи. Потом посмотрела вниз и тут же об этом пожалела. На краю кровати лежал пригласительный билет на благотворительную выставку в маминой картинной галерее. Крупным жирным шрифтом там было написано:

СПАСЕМ ПОТЕРЯННЫХ

Далее шел текст:

Баффи судорожно сглотнула. О сбежавших детях она многое знала.

Мэри Кассатт была известна своими портретами матерей с детьми. Когда одна богатая пара из Лос-Анджелеса пожертвовала несколько картин Кассатт на этот аукцион, мать Баффи пришла в экстаз. Джойс радостно показывала дочери картины, на которых матери держали детей на руках, купали, укачивали.

— Посмотри на эту нежность, на эту любовь, — говорила мать, глядя на картины увлажнившимися глазами. И от улыбки, с которой она смотрела на собственную дочь, Баффи становилось совестно. Потому что она такой матери не заслуживала. Она так часто ее подводила.

Сегодня, например.

Джойс взглянула на нее в упор.

— Сегодня пришло много людей. Мы много денег заработали для приюта. — Голос ее дрогнул. — И многие меня спрашивали, где моя дочь. О, я улыбалась и отвечала, что ты занимаешься в библиотеке. Баффи, я знаю, что у тебя есть твой... долг, но ты же мне обещала прийти.

Баффи уставилась на собственные руки.

— Мам... — сказала она. И больше ничего не сказала. Нечего было больше сказать.

— Ложись спать, — устало произнесла Джойс и пошла к двери.

Подавленная Баффи села на кровать, ненавидя собственную жизнь.

— Иногда я жалею... — сказала Джойс почти про себя, стоя в дверях, и Баффи замерла.

Жалеет — о чем?

Что Баффи вернулась?

Мать вышла в холл, остановилась, полуобернулась — но не обернулась. Будто не могла больше видеть Баффи.

— Приходила одна пара — поговорить с работниками приюта, — сказала она вполголоса. — У них мальчик пропал, его нет почти неделю. Зовут Тимми. Он в седьмом классе. Они страшно переживают. Ты можешь себе представить, каково это — каждую ночь гадать, где твой ребенок?

По щекам Баффи покатились слезы.

Тимми. Маленький Тимми Стагнатовски. Она вспомнила это лицо. В магазине висели объявления:

«Пропал мальчик. Пожалуйста, помогите его найти».

Баффи точно знала, где он. Точнее, где он был в последний раз. Сегодня ночью она вогнала ему кол в сердце.

Мать закрыла за собой дверь.

Много прошло времени, пока Баффи заставила себя встать и выключить свет. Потом разделась и забралась под одеяло.

Было уже больше двух часов ночи, когда она смогла уснуть.

Это было в три часа ночи. Час волка.

На автовокзале Саннидейла Конни де Марко притулилась к стенке и молча смотрела, как дамы раздают брошюры о новом Саннидейлском Приюте Беглецов. Одна из них была одета в старомодное пальто с подбитыми плечами. Другая — в комбинезон или что-то вроде того и широкую куртку из полиэстра. По возрасту они годились Конни в матери. На самом деле одна из них и была матерью Конни.

Маму звали Лиз, и она была на вид уже очень немолодой. Курчавые черные волосы тронула седина. Конни состроила гримасу отвращения. Могла бы хоть прокраситься, грим наложить и одеться получше. Хорошо бы мама была клевой и умела хорошо выглядеть, как мама Корделии Чейз. И вообще жить бы, как Корделия. Сколько Конни живет на свете, столько де Марко и бьются в бедности. Отребье из трейлерного парка, которые живут в дешевых квартирах, где пахнет машинным маслом, — отец Конни работает автомехаником.

Конни считала, что именно поэтому Корделия так унижает ее на глазах у всех школьных друзей. Ива Розенберг — единственная девушка, которая хорошо к ней относилась. В компьютерной лаборатории она как-то сказала Конни, что у нее есть способности к программированию. Конни так удивилась, что язык проглотила и ни слова не могла сказать. Ива, наверное, посчитала ее дебилкой.

А потом Ива была все время с Корделией, и потому Конни даже не могла подойти и сказать «спасибо». Теперь вообще не будет случая. Потому что она, Конни, сбежала.

Конни потрогала медальон, висящий у нее на шее на золотой цепочке. Там было написано «КОУНИ», потому что Боб не знал, как пишется ее имя. Кроме одежды, это единственное, что она взяла из дому. Бобби подарил ей этот медальон на день рождения.

И еще — чудесный поцелуй, который видела мать. А уж что мама сказала про Бобби...

Конни тронула медальон и проглотила слезы.

Лиз де Марко и ее лучшая подруга, Лесли Джонс, раздавали листовки о том, как надежен приют, и что туда можно прийти, не называя своего имени. И никто к тебе приставать не будет — это гарантируется.

Может, мама Конни в это и верила, но это была неправда. Приди туда Конни прямо сейчас, ее засыплют миллионом вопросов насчет наркотиков и всякого другого. Всякого другого. Например, что она делала все эти месяцы на улице. Они считали возможным тебя судить, эти дурацкие работники социальных служб и ах-какие-либеральные добровольцы Приюта Беглецов. Особенно эти церковные старухи, которые приносили одеяла и сандвичи. Синеволосая Бригада. Еще не зная тебя, они были уверены, что ты сбежала из великолепного дома, от чудесных и любящих родителей. Что это ты испорченная. Ты и есть проблема. Они вполне верили, что твоей семье без тебя будет лучше, и что ты правильно сделала, что убежала. Но иногда в них просыпалось чувство вины или что там еще, и они пытались тебе помочь.

— Эй, Золотинка!

Конни обернулась и увидела парня в черном пыльнике. Это был Шок, прозванный так за седую прядь. Он утверждал, что увидел как-то встающего из могилы мертвеца, этот мертвец когтями выцарапывался из земли и рвался к Шоку, раскрыв пасть, полную острых больших зубов. Так это было или нет, но седая прядь у него откуда-то была.

Шок и дал ей эту кличку — Золотинка. Ему было не меньше девятнадцати, а ей шестнадцать. Он был ее напарником. Они вместе воровали. Понемножку — так, чтобы прокормиться. У бедных они